Книга Клятва Хана, страница 20 – Наташа Айверс

— Сегодня ты станешь моей, — сказал он на уйгурском шёпотом, в ожидании благословения шамана. Не как угроза. Не как обещание. Как неизбежность.

Он больше не мог. Он чувствовал — если ещё хоть минуту будет идти рядом, если ещё раз увидит, как колышется ткань на её груди и бёдрах — он сорвётся. А услышав слова шамана о поцелуе, скрепляющем союз, он будто сошёл с ума, почувствовав, как весь мир свёлся к одной точке — её губам. Сейчас… когда ветер трепал её волосы, когда губы её дрожали в ожидании его поцелуя, он понял: всё. Довольно.

Он не думал больше ни о союзе, ни об отце, ни о политике. Он думал о ней. Только о ней. И об этой ночи.

Он должен был поцеловать и отпустить её руку. Сделать шаг в сторону. Улыбнуться своим, принять поздравления, выслушать благословения старейшин. Но не сделал ничего из этого. Она — его жена. Степь уже признала её. Народ — тоже. Осталось, чтобы признало её тело. В конце концов, он в своём праве.

Он почти сорвал с неё перевязь, схватил за запястье — не грубо, но властно — и повёл в сторону своего шатра. Быстро. Молча.

Народ гудел, смеялись, кто-то кричал им вслед что-то весёлое — но он ничего этого не слышал.

Он шёл вперёд, не оборачиваясь. Как будто убегал. От своей клятвы. От собственной сдержанности. От самого себя.

Он злился. На неё — потому что она слишком соблазнительна. На себя — потому что слишком хочет её. На их союз — потому что он его не хотел. Он вёл её в шатёр, будто бросая вызов самому себе. «Всего лишь женщина,» — твердил он мысленно. — «Ты хан. Ты не обязан ждать. Возьми её и избавься от этого навязчивого желания.»

Она вдруг упёрлась. Прямо у входа в шатёр. Маленькая, но цепкая ладонь легла на его руку, пытаясь вырвать вторую из его захвата. Не с мольбой — с силой.

Он сжал её запястье ещё сильнее. Он никогда не заставлял женщин. Они приходили к нему сами. Говорили, что хотят. Что мечтали. Он мог брать любую, но никогда не брал без согласия. Но сейчас… Сейчас в нём гудело что-то дикое. Вот она — женщина, ставшая его женой по приказу, к которой он ничего не чувствовал, но которую почему-то хотел. Он не хотел быть зверем. Но не мог остановиться.

Шатёр наследного хана Баянчура. Уйгурский каганат. Осень 745 года.

Он грубо распахнул полог шатра и толкнул её внутрь. Никаких придворных. Никаких свидетелей. Никаких приличий.

Теперь можно было не притворяться.

Он смерил её взглядом — холодным, чужим, оценивающим.

— Кажется, перед тем как отдать, они забыли выбить из тебя горделивость и непокорность, — произнёс хан медленно, по-уйгурски.

Она молчала. Ни слёз. Ни мольбы. Ни страха. Только выпрямленная спина и прямой взгляд, полный упрямой храбрости.

Она приняла свою судьбу. Но не смирилась.

Он задержался взглядом на её свадебном наряде. Тонкий, струящийся шёлк цвета распустившейся сливы. Рукава, расшитые золотыми нитями и жемчугом, тянулись до пола. На шее — ожерелье из белого нефрита — гладкого и матового — того самого камня, который в Поднебесной считался символом чистоты, добродетели и небесного происхождения. Он знал: такие украшения разрешалось носить только женщинам из дома императора — и лишь по особому указу. Волосы собраны в сложную причёску, усыпанную шпильками в форме фениксов и магнолий.

Слишком красивая. Слишком тихая. Слишком гордая.