Книга Белокурый. Король холмов, страница 271 – Илона Якимова

Белокурый тотчас протрезвел:

— Ну, если вы желаете так повернуть дело, монна Фриули… — он пожал плечами, кивнул ей и вышел.

Пожалуй, давно пора переменить собеседника. От этой толку ни в чем не будет.

Аретино не расспрашивал, но искренне радовался его в общем смысле возвращению. Они опять спорили о политике и о литературе. Пьетро утверждал, что незачем было заказывать перевод Макиавелли на латынь, ибо не на тосканском повествование теряет часть своей прелести.

— К дьяволу прелесть, — возражал Белокурый, — пусть даст мне точность! Его драгоценное преподобие, мой дядя, не числит тосканского в числе своих дарований…

— Вы привязаны к старику? — с улыбкой спросил Аретино. — Такая забота тронет его сердце, я полагаю… вы, должно быть, у него в наследниках, хитрая бестия?

— Сердце? У железного Джона нет сердца, по этой части мы с ним общей породы. Старик старше меня на четырнадцать лет… и я понятия не имею, как он намерен распорядиться своим имуществом, дай Бог ему здоровья! Какая это невероятная книга… вы же из тех краев, Пьетро, вы знали автора?

— Ну… знал — это сильно сказано. Я видел его как-то раз во Флоренции, мне его показали. Невысокий, темноволосый, сухощавый… яркие глаза и маленькая треугольная голова змеи.

Именно у Пьетро, где он частенько теперь проводил дни, две недели спустя размолвки его настигло прелестное послание Фаустины, в котором она нежнейшим образом сетовала, что его милость совсем позабыл ее дом. Белокурый хмыкнул, протянул писателю листок:

— Ну, и что вы об этом скажете, сатир? Это ведь была ваша идея…

Тот похлопал своего молодого друга по плечу, заглянул в письмо, улыбнулся:

— Скажу, что вы ей немного нравитесь, caro mio, но бедняжка не желает признать это вслух, потому что для куртизанки влюбиться — значит, проявить полную бесталанность в своем ремесле.

— И что мне делать? Разговорами с нею я сыт по горло… хотя умеет слушать она, как никто.

— Идите. Полагаю, на сей раз дело обернется не только лишь разговором.

Он выждал несколько дней, но все же пришел, потому что слишком привык к ее взору, обращенному на него — внимающей, верящей в его замыслы, пусть даже циничной и не плененной. От того ли, что долго не виделись, или от тщательности туалета, монна Фаустина Фриули сегодня казалась особенно хороша — сосредоточенная, за письмом, покусывающая кончик пера в задумчивости… мелкие зубы хищного зверька открывались чуть вздернутой верхней губкой, грудь, обнаженная до сосков, была прикрыта по вырезу лифа тончайшей прозрачной вуалью — разврат и очарование востока. От волос ее пахло розовой водой, куртизанка подняла на вошедшего бархатный взор:

— А, это вы, мой друг! — ничуть не удивясь его появлению. — Как славно, что все-таки пришли.

— Неужто вы скучали по мне? — спросил он с недоверием и получил в ответ небрежное пожатие плеч:

— Я? Помилуй Бог, нет. Сестра Кьяра свела меня с ума постоянным нытьем — не могла же я отказать подруге в такой мелочи…

Если не объявление войны, то что? Босуэлл улыбнулся. И это был пустой вечер, он рассчитывал застать Фаустину в тесной компании, но просчитался. Тьма приживалок и компаньонок клубилась вокруг нее, изрядно поднадоевшая графу сестра Кьяра норовила прижаться к нему хотя бы бедром — под столом, в соседстве за трапезой — с другого егобока хозяйка дома усадила приятельницу монахини, Лизу Гатти, волоокую красотку с роскошным телом, которому было явно тесно в не слишком пристойном платье. Довольно претерпев от их внимания, граф вывернулся, обосновался среди мужчин у камина, где ему искренне обрадовался Роберто Перуцци… воистину пустой вечер, потому что поговорить с Фаустиной не удавалось, она занята была высокоученой беседой то с одним, то с другим из братьев-францисканцев, а от теологии у Босуэлла всю жизнь сводило скулы. Напрасно он тратит здесь время. «Немного нравитесь»? Какое там. У Пьетро удивительнейшая способность принимать желаемое за действительное, несмотря на его всегдашнюю практичность — или только в области чувств? Или это общее свойство людей даже искушенных?