Книга Белокурый. Король холмов, страница 115 – Илона Якимова

— Вы и дьявола уговорите повременить, дядя, — пробормотал Патрик, отводя взгляд, — когда он станет сажать вас в аду на сковородку, но верите ли вы сами во все это, ваше преподобие?

— В сковородки — нет, ты же знаешь, — улыбнулся Брихин. — А в остальное… верить не к чему, надобно трудиться.

Но труды епископа оставались тщетны. В виде послабления, правда, Белокурому разрешали порой под охраной, безоружному, пройти через двор на самый верх скалы, в часовню Святой Маргариты, где он мог послушать службу, получив облатку, глоток кагора… От Брихина он знал, в которой дыре еще сидит, деля с ним один и тот же подвал, Злобный Уот, и, возвращаясь к себе, кинул монетку тюремщику, чтобы, наклонясь к решетчатой дыре в двери, проорать тому от души:

— Ну, что, не покаешься ли, Грешник Уот? Много тебе было прибыли за донос, скотина ты двуличная?

Невнятный вой, полный ярости и скорби, был ему ответом, но настроение у Белокурого самую малость улучшилось.

А дальше само собой произошло нечто, доселе немыслимое.

Агнесс Максвелл оказалась в объятиях Джона Хепберна.

Собственно, она и так пребывала там некоторое время, пока он пытался успокоить ее истерику, но теперь их взгляды встретились, и дама внезапно осознала, что ее прижимает к себе молодой, сильный мужчина, чье суровое лицо, так похожее и одновременно отличное от черт покойного первого мужа, чьи сияющие глаза находились к ней совсем близко. И Брихина, на мгновенье ошеломленного тем самым единственным во всю его жизнь шансом, как видно, посетила сей момент та же очевидная мысль, от которой Агнесс бросилась краска в лицо… ибо наконец-то она поняла, прочла по одному этому взгляду истинную, нимало не скрытую природу многолетнего отношения к ней бывшего деверя.

И Джон Хепберн, теряя голову, наклонился и поцеловал даму — поцеловал с той силой пола и права, что лишает женщину воли сопротивляться. Хотя леди Максвелл упиралась изо всех сил руками в грудь епископа в тщетной попытке разорвать объятия, это не приносило никакой пользы, Джон не обращал ни малейшего внимания на ее протест. Она не успела почувствовать себя оскорбленной, но все в ее мире перевернулось с ног на голову — Агнесс Максвелл привыкла думать о себе, как о даме средних лет, матери взрослых детей, почти что бабушке, и уж никак не ожидала покушения от мало того, что родственника, так еще и священника.

Но как, при всей его железной, безжалостной хватке, он был нежен, Боже милосердный!

Поцелуй, полный огня, головокружения, жажды, тоски, неразделенности и утоления. Он брал, отдавал, умолял, требовал. Он соблазнял обещанием искушения более острого, соблазна более яркого. Джон не делал с ней ничего необыкновенного — только его руки на талии, только змеиное жало, проникшее к ней в рот — но ощутил, тем не менее, как она перестала противиться, покоряясь его дерзости. Это был единственный поцелуй в жизни лучезарной Агнесс, во время которого ей хотелось умереть. Пропасть в нем, никогда не возвращаться обратно. Остаться в живых и принадлежать этому мужчине полностью и немедленно. Никогда его не встречать или убить сейчас же. Он целовал так, как если бы тем самым овладевал ею. Во всяком случае, именно это растерянная Агнесс ощущала в телесной силе Джона Хепберна.