Книга Белокурый: Права наследства, страница 49 – Илона Якимова

Хей побледнел и отступил к стене.

Джон Брихин проводил его взглядом, казалось, он чуть смягчился:

— Можете брать уроки у герра Хаальса, если пожелаете, Рональд. Имею основания полагать, они вам понадобятся.

Слышно было, как потрескивает в камине поленце, Джорджи забыл кинуть кости, Патрик ошибся с очередностью хода.

— Чревоугодие, сладострастие и жестокость, — Джон Брихин, прежде, чем отправиться к себе в башню еще раз окинул взором троицу, обернувшись в высоких створчатых дверях, распахнувшихся перед ним. — Отрадно… в грядущем мне будет, о ком помолиться, лорды.

К весне он ослабил хватку — или наведя порядки свои и в малом, или произошла неуловимая перемена в отношении, мгновения которой и причины Патрик Хепберн уловить не успел. Но младший дядя убавил яда в голосе, столь ощутимого по первости, стал несколько более живым. К весне новые звуки, запахи, виды заполонили Сент-Эндрюс — цитадель на обрыве ожила и встряхнулась от сна, вскоре старые деревья в глубине двора, вдоль галереи под часовней, покроются молодой листвой. К весне обманчиво подобревший дядя придумал новую каверзу. Как-то утром он вломился в покои племянника сразу после того, как тот вернулся с прогона на Раннем Снеге — и млел в бадье, отмокая от пота конского и собственного, отдыхая в теплой воде, МакГиллан растирал ему плечи… мощная широкая кость всей породы Хепбернов, не доставшаяся Джону Брихину вовсе. Эту картину епископ обозрел со своеобычной иронией, привычно проверил наличие частого гребня и золы розмарина на столике у постели и молвил:

— Бадья для хворых детей и беременных женщин, мужчина моется холодной водой — и проточной.

На другое утро — весеннее, но неласковое — Патрик Хепберн, ошеломленный открывшейся ему перспективой и тем, что она ранее не приходила в голову, уже спускался через северную калитку замка туда, под обрыв, на обнаженные отливом песчаные отмели. Плавать! Лезть в это море, полное селки и русалок, которые, как известно, бодро охотятся за каждой христианской душой в их владениях! Морщась, ежась, он разоблачился до рубахи, раздумывая, где бы оставить для оберега холодное железо…

— Так будет противнее, — предостерег его дядя, — когда к телу липнет мокрая тряпка, холод на воздухе увеличивается вдвойне. В мои планы не входит уморить вас лихорадкой… нагишом!

Вход в набежавшую волну по колено был словно ожог — ледяной, но оттого не менее жгучий, и вот замедлил, собираясь с духом.

— Если бы вас, граф, учили плавать, как меня… — Брихин коротко, неприятно рассмеялся. — Ну же, это не страшней нашего кузена, право слово.

— А если я утону?

— Если вы утонете, придется мне вас отпеть и похоронить с надлежащими почестями. МакГиллан, ты умеешь плавать?

— Приходилось, ваше преподобие.

— Ну, так лезь в воду, лови нашего графа, коли пойдет ко дну.

Соленая тьма охватила торс, плечи, за ноги потянула вглубь, холодом обожгла кожу головы, а после он оттолкнулся от дна, выскользнул на поверхность, задыхаясь, увидел небо. Но повторил назавтра, еще силком, потом втянулся, а после и полюбил, с весны до лета, почти до середины осени спускаясь к песчаным отмелям ежедневно, хотя и право на бадью с горячей водой сохранил себе тоже, впрочем, епископ и не настаивал на отмене. Джон Хепберн вообще понимал границы дозволенного в том, чтоб дожать без перегиба, без слома. А еще он влезал в душу почище змея-искусителя, он сам и был тот змей. Они тогда говорили больше, чем во всю оставшуюся жизнь — и потому что не было у графа другого собеседника, и потому, что ранее не было собеседника такого.