Книга 280+1. Из клетки на свободу, страница 31 – Аня Свободная

Я молчала. Полная отключка и разрывающая ненависть внутри. Не спросила больше ничего.

Он говорил эти слова. Часто.

В подвале — еще редко, но бывало. Когда сидел у прутьев клетки, смотрел на меня голую, дрожащую от холода, и шептал с той ледяной улыбкой: «Я тебя люблю, Ань. Ты навсегда моя».

Наверху это бывало чаще. Когда он обнимал меня в постели, держа руку на моем животе как метку собственности, он шептал в волосы: «Я тебя люблю. Ты моя. Только мы. Навсегда».

Я отвечала... по-разному. Но никогда «я тоже». Никогда.

В подвале — молчала. Или шептала сквозь слёзы, дрожащим голосом, с ненавистью внутри: «Нет. Ты не любишь. Ты владеешь. Тиран не любит — тиран берёт».

Наверху — иногда молчала. Иногда говорила холодно, тихо, но каждое слово — как нож: «Когда любят — не сажают в клетку. Не держат на тросе. Не пытают током. Ты не любишь. Ты ломаешь».

Один раз, когда он особенно настойчиво шептал «Люблю тебя, моя девочка», я посмотрела ему прямо в глаза — слёзы текли по щекам, но голос был твёрдым: «Если любишь — отпусти. Если любишь — не держи в плену. Ты не любишь. Ты боишься потерять свою вещь». Он обнимал крепче, шептал: «Не могу... ты моя навсегда».

Я замолкала. Отключалась. Ненавидела. Внутри кричала: «Ненавижу тебя. Навсегда».

Наверху я начала сопротивляться не молчанием и не криком, а именно бытом. Маленькими вещами. Это было моим способом вернуть себе контроль. Он думал — это «нормальная пара». А я знала — это война. Тихая. Но моя.

Он любил спать с полностью выключенным светом. В мае я сказала: «Оставь ночник. Я не хочу темноты». Он спрашивал: «Зачем? Мы же вместе». Я отвечала: «Потому что я так хочу». Он оставил. Это был мой свет. В темноте его мира.

Тогда же, в мае, он включил «Солярис» Тарковского. Сказал: «Видишь, как Океан создаёт иллюзию любимой из воспоминаний и не хочет отпускать?» Я ответила: «Выключи. Я не хочу смотреть про иллюзии любви, которые держат в плену и разрушают». Он удивился. Сказал: «Ты раньше молчала». Я ответила: «Теперь нет. Включи что-нибудь другое. Или ничего». Он выключил.

Как-то в июне он приготовил на ужин макароны с тунцом (его любимое). Я сказала: «Я не хочу это. Сделай салат. Или ничего не ешь сам». Он удивился: «Ты раньше ела всё». Я ответила: «Теперь нет. Я выбираю». Он сделал салат. Молча.

Он включал музыку — тяжёлый рок, иногда русскую эстраду 90-х. В июне я сказала: «Выключи. Включи мою. Или пусть будет тихо». Он возражал: «Это мой дом». Я отвечала: «Теперь и мой». Он стал включать мою или не включал никакой. Это был мой звук в его доме.

Однажды в июле он хотел вывести в лес — «погулять». Я возразила: «Не хочу в лес. Хочу в город. Или сижу дома». Он злился: «Ты неблагодарная». Я ответила: «Это мой выбор». Он не вывел. Я осталась.

Он хотел, чтобы я всегда была голая. В июле я сказала: «Я буду в футболке. Твоей или моей — не важно. Но в футболке». Он злился: «Ты опять сопротивляешься». Я отвечала: «Хочу выглядеть нормально». Теперь я ходила днем в футболке. Это было моё тело. Не его. Хотя бы днем.

Он варил крепкий, чёрный кофе. В августе я сказала: «Мне с молоком. И сахаром». Он ответил: «Ты раньше пила чёрный». Я возразила: «Теперь нет». Он варил с молоком. Каждое утро. Это был мой вкус в его доме.