Книга 280+1. Из клетки на свободу, страница 19 – Аня Свободная

Я умоляла снять. «Пожалуйста... цепь... больно». Он отвечал: «Это для твоей безопасности. Чтобы не убежала». Безопасность... Его фантазия. Я плакала. Дрожала. Цепь — холод, давление, вечное напоминание плена.

Очередная пытка была тишиной. Он просто закрыл клетку, выключил свет и не приходил восемь дней. Немного воды, никакой еды, ни звука, ни единого слова. Только темнота и мои собственные крики, которые я уже не могла остановить, потому что они шли изнутри и никто их не слышал, кроме меня самой.

На восьмой день я уже не знала, жива ли я или это просто тело продолжает дышать, потому что забыло, как умирать.

Когда он наконец открыл дверь и поставил передо мной стакан обычной воды, я поползла к нему на животе и пила прямо из его рук, не поднимая глаз.

И в этот момент я поняла, что четвертая пытка удалась лучше всех предыдущих: он не трогал моё тело, он просто дал мне самой себя уничтожить. И я уничтожила.

Ночь с 31 декабря на 1 января. 35 дней в клетке. Голая. С цепью на шее. Холод пробирает до костей. Я уже не плачу громко. Только внутри.

Он спустился. В красном костюме Деда Мороза и в колпаке набекрень. Белая борода — фальшивая, приклеенная. Улыбка — широкая. Глаза — те же, холодные, мёртвые. В руках — бутылка дешёвого шампанского, два пластиковых стакана, и один мандарин.

Он открыл клетку, присел на корточки, поставил стаканы на пол. Налил мне — полстакана, себе — полный.

Сказал тихо, с улыбкой:

— С Новым годом, моя девочка. 2026-й — наш год. Навсегда. Только ты и я.

Поднял стакан. Заставил взять. Руки мои дрожали. Шампанское плескалось.

Я взяла. Он сказал:

— Выпьем за любовь, за нас, за будущее.

Я молчала.

— Не хочешь? Тогда праздничный ток. Чтобы запомнила.

Я выпила. Пузыри жгли горло, как ток.

Он съел мандарин. Медленно, сочно. Кожу бросил мне на пол клетки. Сказал:

— Ешь. Праздник. Для тебя.

Я съела кожу с пола. Зубами.

Он включил телевизор наверху. Громко. Куранты. Бой. Голоса: «С Новым годом! Счастья! Любви!» Он поцеловал меня в лоб холодными губами. Сказал: «Теперь ты моя. На весь год. И все годы. Навсегда». Ушёл. Оставил свет на час. Праздничный.

Я плакала тихо, без звука. Чтобы не услышал. Так мы встретили Новый год в аду.

До Нового года я не знала, сколько дней прошло с момента похищения — вначале я потеряла счет. Но теперь я стала отмечать каждый день царапиной на железных бортиках вдоль пола, которые делала ложкой. Дни считала по его приходам, по тому, когда он приносил еду. Иногда я сбивалась, но восстанавливала счет, когда он «поздравлял» меня с очередным праздником.

Неожиданным был день 4 января, на 39 мой день в клетке. Он спустился в подвал и сказал: «Оказывается, похищают не только студенток». Он рассказал, что вчера, 3 января, американцы похитили президента Венесуэлы Мадуро. Почему-то он говорил об этом с явным восхищением, радовался и даже сказал: «Вот бы кое-кого еще так».

В тот момент меня мало волновали Мадуро, Венесуэла и вообще мир за пределами подвала, но само то, что это событие вызвало у него такой интерес, было неожиданным. Его реакция была мне по-человечески вполне понятна — в нормальной жизни я следила за политикой и реагировала бы так же, будь мне до того. И, наконец, желание поделиться этим сообщением со мной — все это меня заинтересовало. Это был первый маленький кусочек сведений о личности похитителя, не связанный с насилием и пытками. И я припрятала этот кусочек в дальний угол памяти.