Книга Вечеринка с карликами. И другие рассказы, страница 35 – Анна Златковская, Ольга Аникина, Евгения Овчинникова, и др.

— Я всегда так делаю.

— Рада, что ты всегда так делаешь, – говорю. – А я так не делаю никогда.

— Ты чего?

На перекрестке смотрю ему в глаза.

— Вот говоришь, всю страну объездил? А ума не прибавилось.

Разворачиваюсь и иду прочь. Звоню Лёвке, он сонный, трубка скрипит.

— Я соскучилась, – говорю.

— Что-то случилось?

Лёвка всегда зрит в корень.

— Случилось то, что люди дебилы. Давно случилось. Еще до нас с тобой.

*

Веник предается страстям и говорит об этом.

— Ты думаешь, легко вожделеть замначальницу кладового цеха?

Перед нами плещется Онежское озеро, синющее и какое-то строгое: то ли от плитки, то ли просто оттого, что это север и здесь иначе никогда не бывало.

— Так не вожделей, – говорю.

— Так не могу.

Похоже, судьба все-таки наказала его за все, что раньше сходило с рук. Раньше гулял – и хоть бы что, а теперь чувства подхватил, как простудился.

Веник смотрит на меня безумными карими глазами.

— До подсобки дошло. Смотрю на нее, без комбеза, мозг орет: «Бля-я-я!», – а все остальное: «Похер, давай!»

— Дебил, – говорю, – ты, Веник.

*

Я отправилась искать кафе «Трава», в котором работает Юра. Зачем, не знаю. Видимо, стало совестно: переборщила я тогда.

Нашла его заросшего и за барной стойкой. В штанах с подтяжками.

— Ого, – говорит он. – Вот это да.

И смотрит испытующе. В этом есть что-то жутковатое – когда человек с глазами, к которым липнет эпитет «беззащитные», смотрит вдруг именно так.

— Я попрощаться пришла, – говорю.

— Тогда иди туда, – он указывает в дальний угол.

Там воняет индийскими палочками и лежат журналы про йогу.

В Москву я собираюсь через две недели, но он не уточнял, поэтому лжи тут и не бывало.

Я влезаю на диван, через десять минут он садится рядом. По стене бегают зеленые слоники. Я пытаюсь понять, нарочно это или дизайнеры не знали такого кино.

— Залипаешь? – спрашивает Юра. – Я как отсюда в восемь выйду – сам спать завалюсь. Здесь не Москва. Здесь ритм не тот.

Молчит, а потом добавляет:

— Хотя с тобой бы, наверное, не уснул.

— В смысле?!

— В прямом.

Я пробыла у них до закрытия.

*

На другой день мы с Веником пьем портвейн.

— Она уходит в декрет, – говорит он. – Плакал прямо при ней.

— А я, – говорю, – теперь, кажется, его люблю. Что делать?

Веник чешет родничок на макушке.

— Домой вали, Марь. Только так. Только домой.

— А что это? Ты можешь мне объяснить? Что это было?

Он молчит минуты две, пинает краем подошвы вентшахту. Мы сидим на крыше.

— Когда все так ловко налажено и счастьем наполнены дни, в душе образуется скважина: душа твоя просит херни. Моя душа ее и так просит: я долбоеб. Отсюда и замначальница. А ты – ты только что вышла из ада.

— Ты про отца?

— Ага. И мозг запросил еще. Не привык жить без этого.

Он с силой бьет бутылку донышком о бетон. На ней образуется белая полоса.

— Все, что ты сейчас можешь, – это уехать. К Лёвке. Забыть. Не было этого, не было никогда и не будет. Бери билет и езжай прям щас. Вали домой, Марь.

3

На вокзале народу почти не осталось. Остался шпиль и пустая привокзальная площадь.

Здесь ритм и правда не тот.

В той компании юных чудиков с ленточками, фенечками, шнурочками и заморочками он выглядел инородно. Не белой вороной, нет, – редким черным журавлем.

Он зачем-то наведывался туда, где мальчики и девочки, уверенные, что мир лишен любви и только они обладают его тайнами, пили из неказистых рюмок, плакали, смеялись и произносили трагические монологи. Музыка неслась из засыпанного табачным пеплом магнитофона, удивляя вновь пришедших горловым пением или звуками китайских колокольчиков. Небрежно нашинкованная капуста в эмалированной миске возвращала в реальность тех, кто порой терялся в клубах словесного и прочего дыма.