Книга Порно для маленьких, страница 51 – Александр Слепаков

Головня в глубине души понимает эту Иевлеву, ее вопросы, их правомерность. Но нельзя же вот так прямо сказать — извините, у меня инструкция от начальства раскручивать вашего сына по полной программе. А я инструкции должна выполнять. Я на службе, если вы заметили.

И ничего не сказать тоже нельзя.

— Арест, — говорит она, — гарантированно прекращает контакты подозреваемого с потерпевшей. Это обычная практика. Я и так сделала, что могла. Поместила его в одиночку, чтобы у него не было проблем с контингентом. Учитывая его возраст, воспитание… Да и статью, честно говоря.

При этом сама думает: «Господи, что это такое я несу!»

— Да, спасибо вам большое, — говорит Марина Шульман, и обе женщины оборачиваются к ней, — вы защитили меня от него. Гарантированно прекратили контакты между мной и им. Спасибо. Но кто защитит меня от вас? Мне контакты с ним нужны как воздух, я без них с ума схожу. Зачем вы это сделали? Чтобы он меня еще больше не растлил? Так вот. Никто меня не растлевал. Это полностью была моя инициатива.

— Это не имеет значения, — терпеливо объясняет Головня, — вы еще не достигли возраста, в котором можете принимать такие решения. Он совершал преступление, даже если вы его сами спровоцировали.

— А я и спровоцировала, — соглашается Марина Шульман, — я первая разделась, я первая его поцеловала. Я вообще у него первая. Его надо было направлять, когда он… совершал преступление. Он же только теоретически все себе представлял. А хотите, во всех подробностях вам расскажу?

Головня не прочь была послушать, но ее смущало присутствие матери подследственного. Как-то при ней подробности создавали атмосферу определенной неловкости. Но вот потерпевшую это обстоятельство вообще не смущало, что было странно, принимая во внимание возраст и внешний облик этой самой потерпевшей.

— Итак, — продолжала Марина Шульман — я вам уже говорила, что я у него первая. Вот растлитель. Часто такие попадаются? Если бы вы только могли себе представить, сколько в нем нежности, благородства. Как он чувствует, что со мной происходит. Как он старается, чтобы не сделать мне больно. Как ласково он целует меня. Как он любит меня, как его тело любит меня.

— Вы не понимаете, какой ущерб вам нанес подследственный, — Головня сама не верит словам, которые произносит.

— Дай Бог вам каждый день такой ущерб, какой нанес мне подследственный. Зачем вы его у меня забираете, что я вам сделала плохого?

Головня не любит мужчин младше себя. Борис явно не герой ее романа. Вот ее Петр вообще не спрашивает согласия, не проявляет также особенной нежности и явно наслаждается своей властью. Но она невольно сочувствует потерпевшей. Как женщина, она понимает, что потерпевшая по-своему права. А начальство — нет. Теперь у Головни ее собственный кабинет готов поплыть перед глазами. Теперь она видит потерпевшую совершенно по-другому. Дети так не чувствуют и так не говорят.

Ситуация усугубляется совершенно неожиданными у этого, в сущности, еще ссыкуна, спокойствием и достоинством, с которыми он держался при аресте. Что тоже начинает действовать на Головню, ведь ей очень даже есть с чем сравнивать. Вот подследственный Стецько 1973 года рождения. Вступал с женщинами в близкие отношения и, любя, обворовывал. Четвертая по счету оказалась деятельная, отыскала первых трех. Теперь Стецько 1973 года рождения рыдает. Говорит о любви, заглядывает ей в глаза своим пламенным взором и в камере пишет стихи. Надеется тронуть женское сердце Головни. Летний дождик тебе скажет ⁄ О любви моей… Так иногда хочется дать по морде прямо в кабинете. Но нельзя. Подследственный — это предмет производства.