Книга Когда молчат гетеры, страница 67 – Алексей Небоходов

Алина кивнула. Эта суровая правда успокаивала больше, чем любые обещания защиты. Она сделала ещё один глоток чая, чувствуя, как тепло разливается по телу.

Они сидели молча. За окном наступила полная темнота — зимний вечер окутал Москву, скрыв очертания зданий. В комнате было тихо, только часы на стене мерно отсчитывали время да изредка поскрипывало перо Терняева.

Алина обхватила пальцами тёплый стакан. Этот простой жест человечности — предложенный чай — сделал ситуацию более сносной. Не решил проблем, не вернул мать, не стёр прошлого, но напомнил, что даже в этом холодном кабинете есть место для обычных человеческих проявлений.

Она смотрела, как свет лампы отражается в тёмной поверхности чая, и думала о том, что завтрашний день всё равно наступит, даже если сегодня её мир рухнул.

Синяки на шее Ольги приобрели глубокий фиолетовый оттенок с желтоватыми краями, болезненно яркие на бледной коже. Она рассматривала их в зеркале шкафа, покрытом мелкими щербинками, осторожно касаясь кончиками пальцев. За спиной отражалась комната — растрёпанная постель, следы ботинок на полу, засохшие чернильные пятна, которые не удалось оттереть. Стекольщик ушёл полчаса назад, оставив запах свежей замазки и тонкую стружку на подоконнике. Милиционер, молодой лейтенант с веснушчатым лицом и блокнотом, исписанным неразборчивым почерком, задавал вопросы, на которые у Ольги не было ответов.

— Вы говорите, что не видели лица нападавшего? — переспрашивал он, недоверчиво поглядывая на синяки. — И не можете предположить, кому понадобилось вас… — Он замялся, подбирая слово. — Беспокоить?

— Не видела, — отвечала она, отводя глаза. — И понятия не имею.

Теперь, когда все ушли, девушка обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, которая шла изнутри, не от холода. На полу валялась скомканная газета, которой стекольщик вытирал инструменты. Заголовок «Великие стройки коммунизма» глядел на неё с насмешливой уверенностью в завтрашнем дне. На краю стола лежала сумка с театральными принадлежностями — помада, карандаши для грима, пуховка. Ольга посмотрела на них с внезапным отчуждением, будто эти предметы принадлежали какой-то другой женщине из другой жизни.

С той же отстранённостью она взглянула на старый альбом, выпавший из прикроватной тумбочки во время борьбы. Он раскрылся на странице с программкой выпускного спектакля. «Театр-студия имени Вахтангова. А. П. Чехов — Чайка», и чуть ниже: «Нина Заречная — Ольга Литарина». Она взяла программку в руки, и внезапно комната с разбитым окном, синяки на шее, страх — всё отступило, словно занавес опустился на сцену настоящего и поднялся над сценой прошлого.

Полтора года назад. Весна пятьдесят третьего. Умер Сталин, страна замерла в оцепенении между трауром и неизвестностью, но в коридорах театра-студии царила суета выпускных экзаменов. Ольга стояла перед зеркалом в гримёрной, завершая последние штрихи. Волосы, собранные в простую причёску девушки из провинции, белое платье с кружевным воротничком, бледное лицо без яркого грима — Нина Заречная в начале пьесы, ещё не знающая, что ждёт её впереди.

— Литарина, через пять минут! — заглянула в дверь ассистентка режиссёра, полная женщина в строгом костюме с брошью-камеей. — Профессор Елдашкин уже в зале, и, говорят, Кривошеин тоже пришёл.