Онлайн книга «Вор»
|
«Мудак!» — чуть не плакал Юрка от чужого счастья и ненавидел Фому всем своим существом. Свинячий визг от прикосновений к Лялькиному телу мальчишка считал кощунством, и каждый раз, когда он его слышал, оскорблялся до корней волос. В юношеском возрасте половой инстинкт опирается на идеалы. Особенно, если говорить о любви. Наутро волнующие оттенки в Лялькином голосе бесследно исчезали, и когда мужчины задерживались к столу, она отчитывала провинившихся с привычными интонациями: — Ох и рожи! Куда весло[41] тянешь?! Хамуру умой, барсук! «Семья» завтракала, Фома выводил из гаража машину, и сильная половина отправлялась на скок. Девушка присоединялась к ним в случаях крайней необходимости. Обладая врожденной способностью усваивать все на лету и особым даром игнорировать страх в нужные минуты, Сапрыкин легко схватывал основу неведомого доселе искусства. Фома с завистью открывал в пацане новые грани, а тот уже самостоятельно шлифовал их. Вскоре Юрка с непосредственностью юного гения указывал крестному на недоработки. — Ты что, глаза пропил? Какого беса этот замок высверливать приспичило? В нем нутро медное — кислоты плесни, — и назидательно протягивал учителю наполненный шприц. В унизительные минуты Фома обиженно хлюпал носом и клялся найти изъян в работе ученика, но тот обходил подводные камни так ловко, что оставалось разводить руками и переносить мщение до следующего раза. Придраться, как известно, можно к чему угодно, и сам повод в таком случае не имеет особого значения. Как-то, увидев в Юркиных руках нож, Аквинский насупился: — Вот блядь, детсад! Зачем он тебе? Нож, подарок Степана, крутился в пальцах серебристым колесом. Как сталь исчезла в корпусе Фома даже не заметил. Любуясь резной рукоятью, пацан объясняться не стал: — Пусть будет. — Что?! — Аквинский протянул руку и потребовал: — Дай. Острое жало вновь сверкнуло на солнце. Мальчишка осклабился: — Понравился? Да? Может попробуешь забрать? Фома опешил. В холодной насмешке старый арестант подсознательно выделил ту иронию, с какой жираф обозревает сочную зелень низкорослого кустарника. С такой же улыбкой на зонах ломали позвоночники, прошивали печень заточенными электродами и загоняли в петушатню[42]. Бояться было поздно, а отступать нельзя. «С-сученок! Пригрел гадюку!» Но вслух не произнес. Соотношение сил требовало мирной развязки. — Запомни, босяк[43]. В нашем ремесле никакого оружия. Если швайка[44] тебе дороже по уму выставленной хаты — нам не по пути. Решай! Юрка вложил рукоять в протянутую ладонь. Швырнув нож в кусты, Аквинский осмелел: — Будем считать, что пошутили. Но брыкнешься — выгоню на хер! Усмотрев в инциденте ущемление своего права собственности, Юрка затаил настоящую злобу. Он опять ощутил одиночество. «Чужак», — кипел Сапрыкин. — «Вот кто я для них». Он не ушел от крестных, однако задетая гордость неусыпно взывала к духу противления. Немного отойти помог компромисс — через неделю карман оттягивал другой нож, вдвое страшнее старого. И все же, до конца сгладить неприятный случай не смогли ни Аквинские потуги к примирению, ни теплые глаза Босоножки, ни щедрые гонорары. Просто неразумно возвращаться в подвал за месяц до зимы. Дождаться солнечных дней, а весной и думать… |