Книга Хрустальные города, страница 13 – Евгения Овчинникова

— Так надо.

— Донецк бомбят.

— Проскочу между бомбами.

— Мам, перестань! – воскликнул Максим, резко встал и отстранился.

— Ладно, извини.

Они замолчали.

На следующий день тетю Галю, Максима и Катю увезли на вокзал прежние «жигули», а мама осталась.

Максиму поначалу было хорошо. Они с тетей и Катей ехали в плацкартном вагоне, и попутчики по-доброму к ним относились, расспрашивали, охали и ахали. Они с Катей рассказывали, где брали воду, как готовили еду и другие подробности.

На вторые сутки Максиму стало плохо. Он залез на верхнюю полку и закутался в одеяло. Сначала его знобило, соседи предлагали аспирин. Потом заболело все тело разом, казалось, оно воет и просит помощи – кости, кожа, болел каждый палец, болели даже язык и губы. Но к приезду в Санкт-Петербург боль прошла.

В Петербург прибыли утром. Было пасмурно, дул пронизывающий ветер, моросило, как на море. Северная столица по рассказам мамы представлялась Максиму сказочно красивым местом, где все предупредительны и преувеличенно вежливы друг с другом, но реальность оказалась безликой. Серые люди шагали по серым улицам, серые машины ехали по проспекту.

Тетя жила недалеко от вокзала, поэтому до дома добирались пешком. Катя притихла, крутила головой и не балаболила. Тетя тоже молчала: ее разговорчивость осталась в доме отдыха. По дороге зашли в магазин, взяли молока, хлеба и яиц, по паре морковок и луковиц. Тетя долго выбирала окорочка, чтобы весили поменьше. Уже в поезде Максим понял: с деньгами у нее туго. На кассе Катя уставилась на свои любимые шоколадные яйца. Максим едва заметно отрицательно помотал головой. Сестра поджала губы, но продолжила смотреть, пока они не вышли, даже кинула взгляд через закрытую стеклянную дверь. Максим потянул ее за руку.

— Живем на Шестой Советской, – пояснила тетя, поворачивая на нужную улицу. – Всё под боком: и поликлиника, и школа.

В единственный подъезд недавно отреставрированного розового дома вела дверь со стеклянными вставками. Лестница – широкая, но сам подъезд оказался обшарпанным. Пахло канализацией.

— Управляйку долблю, – говорила тетя, поднимаясь по лестнице, – чтобы парадную отремонтировали, обещают уж с января. Но ничего, возьму измором.

Тетя остановилась у покрытой коричневой половой краской двери на третьем этаже, у которой было шесть звонков с табличками. Пока тетя искала в сумке ключи, Максим читал фамилии жильцов.

— Какой звонок наш? – спросил он.

— Вот этот. – Тетя ткнула в заляпанный краской звонок рядом с фамилией «Синицын».

— Но вы же не Синицына, – удивился Максим.

— Как въехала, так и не поменяю, – пожала плечами тетя.

Она тьфукнула и позвонила «И. В. Козлову». Внутри раздались шаги, и дверь распахнулась. На пороге стоял дедушка в трико и майке. Увидев троицу, он улыбнулся и отступил, жестом приглашая войти.

— Маш, приехали! – крикнул он в глубину квартиры.

И тут же набежали соседи, расспрашивали, охали и ахали, потащили Максима и Катю на кухню, где усадили за стол. Из шкафа появилось шоколадное яйцо, которое Катя немедленно развернула.

Оставив Катю на кухне под присмотром соседей, Максим ушел положить вещи. Маленькая комната тети оказалась заставлена мебелью: диван, два шкафа, книжная полка, тумба с телевизором. Окно закрывала бежевая штора с колосками. В поезде тетя Галя сказала, что ей принесут двухэтажную кровать, и они разместятся – в тесноте, да не в обиде.