Книга Тайна серебряного креста, страница 84 – Марина Серова

Я посмотрела на дверь. Простая, серая, с металлической табличкой. За ней – конец спектакля Головина. За ней – правда об Алисе. И теперь, возможно, правда о ее отце.

Я протянула руку к ручке. Ладонь была сухой и холодной. Я открыла дверь и вошла, не дав себе ни секунды на сомнение.

Воздух в допросной был спертым, тяжелым и густым, словно пропитанным молчаливой угрозой и потом страха, впитавшимся в стены за долгие годы. Он пах остывшим металлом, дешевым моющим средством и чем-то еще – едва уловимым, нервным, электрическим запахом лжи. Под потолком мерно гудела решетка вентиляции, но она не освежала пространство, а лишь гоняла по кругу один и тот же спертый воздух.

В центре этого каменного мешка за простым металлическим столом, привинченным к полу, сидел Артем Головин. Он восседал на стуле с такой же непринужденностью, с какой мог бы сидеть в своем директорском кресле в театре. Его поза была расслабленной, он даже слегка откинулся на спинку, демонстрируя полное отсутствие страха или дискомфорта.

На нем был темно-синий костюм, идеально сидящий на его подтянутой высокой фигуре. Ткань, дорогая и тяжелая, слегка мялась в локтях и на коленях, но это не портило общего впечатления безупречного контроля и власти. От него веяло холодом и легким, едва уловимым ароматом дорогого парфюма – сложный букет с нотами кожи, старого дерева и холодного металла, который казался здесь, в этой убогой комнате, особенно чужеродным и вызывающим.

Его лицо было живой маской благополучия и превосходства. Четкие, почти резкие скулы, гладко выбритые щеки, идеальная линия подбородка. Темные волосы, коротко стриженные, с проседью на висках, которые лишь добавляли ему солидности, а не возраста. Но главное – это были его глаза. Ледяно-голубые, как зимнее небо перед метелью. Они были лишены всякой теплоты, всякого намека на сочувствие или человечность. Это были глаза старого уставшего хищника, который уже сто раз видел все это и которому наскучила вся эта возня. Он обводил ими меня и Кирьянова медленным оценивающим взглядом, словно высчитывая наши слабости, их стоимость. В его взгляде читалась не злоба, а глубокая, почти физическая усталость от навязчивой помехи и тонкий безостановочный расчет. Он не улыбался. Его губы были сжаты в тонкую твердую линию.

Его пальцы, длинные и ухоженные, были сложены в замок на столешнице. Они были совершенно неподвижны. Ни одного лишнего движения, ни одного нервного постукивания. Полный контроль над телом, над эмоциями, над ситуацией. Он смотрел на нас так, будто это он был здесь принимающей стороной, а мы – непрошеными гостями, которых вот-вот вежливо, но твердо попросят удалиться.

Первым не выдержал и нарушил гнетущую тишину Кирьянов. Его голос, привыкший командовать и властвовать, прозвучал громко и грубовато, пытаясь заполнить собой все пространство маленькой комнаты и раздавить это молчаливое высокомерие.

— Головин, давай без бутафории. Ты знаешь, зачем ты здесь. Говорить будешь?

Головин медленно, почти лениво перевел на него свой ледяной взгляд. Легкая, едва заметная усмешка тронула уголки его губ, но до глаз так и не дошла.

— Подполковник, мы же цивилизованные люди. – Его голос был ровным, бархатистым, без единой нотки нервозности. – Я уже сказал: ни слова без моего адвоката. Все ваши вопросы – к нему. – Говорил ровно, почти лениво, ни страха, ни злости – лишь уверенная скука.