Книга Криминальный оракул, страница 114 – Марина Серова

Через полгода эти мысли меня уже не беспокоили. Тем более что я сама сделала все, чтобы не вспоминать: окунулась в работу, перемежая заграничные поездки с работой непосредственно в Тарасове. Как бы Мила ни ворчала по поводу моей иногда чрезмерной опеки, мне не хотелось оставлять ее одну слишком уж надолго.

С Варданяном мы после этого инцидента не пересекались: похоже, сработало инстинктивное избегание друг друга. Я не испытывала сожалений по этому поводу.

Зато стала чаще ходить с Милой в театр и на выставки. На последние – с усилием: живопись до сих пор вызывала у меня непроизвольное отвращение. Да и в консерваторию на концерт меня еще долго никаким калачом не заманишь.

О выставке «Краски больного разума» Мила узнала из газет. Опять отличился наш Тарасовский художественный музей. Уж не знаю, чем так мою тетушку зацепила выставка, составленная из картин и рисунков психически больных людей, но Мила упрашивала меня сходить вместе. Зная свою тетю много лет, я поняла, что ей очень интересно, но она не хочет прямо говорить, что ей может понадобиться сопровождение – в силу возраста. Она ни за что в этом не признается.

В свою очередь, я бы ни за что не призналась, что на всякие выставки у меня теперь, похоже, пожизненная аллергия.

Так что проще было уступить, тем более что начало сентября выдалось – в самый раз, самое что ни на есть бабье лето. Да и я как раз решила устроить себе небольшой отпуск, а то Мила начала беспокоиться по поводу моего, как она выразилась, «нездорового трудоголизма».

Это не отменяло того, что перед данным актом культурного досуга у меня уже на уровне рефлексов появилось дурное предчувствие.

Сама выставка мне, что называется, не зашла. Слишком хорошо ощущалось, что на холсте и бумаге запечатлели свои эмоции, свое видение мира люди, пребывавшие в далеко не самом гармоничном состоянии души и тела. Многие картины оставляли по себе впечатление крика о помощи, попытки достучаться.

Мила, напротив, была довольна. Задерживалась возле каждого второго «произведения», утверждая, что разглядывать их так же интересно и познавательно, как и детские рисунки. Я не стала с ней спорить.

Довольно скоро мне стало скучно, и мы с Милой ненадолго разделились; выставка проходила в одном из недавно отремонтированных залов музея, нешироком, но длинном, будто гигантский тоннель. Этот «тоннель» хорошо просматривался, так что я могла и за тетушкой присматривать, и ноги разминать.

От той же скуки я начала читать пояснительные записки под каждым объектом выставки. Записки содержали имена душевнобольных, названия их работ, диагнозы и пояснения относительно выбора больным тех или иных материалов и техники исполнения.

Имя Василисы Ефимовны Комаровой в одной из таких записок стало внезапным, как нож между ребром от пенсионерки ранним субботним утром в электричке, по пути на дачу.

А я-то думала, что дурные предчувствия у меня лишь по привычке, от укрепившейся неприязни к музеям…

Я глянула на обозначенный диагноз: параноидная шизофрения. Об этом в новостях не сообщали.

Картина представляла собой большой квадрат желтоватой бумаги, на которой (углем, как пояснила записка) были изображены упрощенные фигурки людей, хаотично, без явной системы. Но чем дольше я разглядывала картину, тем больше (к своему удивлению) опознавала «действующих лиц». Или находила, с кем проассоциировать. Вот эта бесформенная фигура в платочке – Василиса. От нее тянется ломаная линия к фигурке поменьше – будто пуповина. Фигурка поменьше – это Руслан. У обеих связанных между собой фигурок короткими черточками возле голов было изображено что-то вроде сияния. А вон та широкая фигура с большим белым квадратом в руках-палочках – это, наверное, Соколов, с очередной украденной картиной. Но в целом фигурок было на картине слишком много, они мелькали перед глазами, и себя я не смогла бы отыскать. Да и расхотелось это делать, не было желания обнаружить себя в этом легионе угольных теней.