Книга Месть в смирительной рубашке, страница 70 – Марина Серова

— Каша, – пояснила женщина. – Овсянка.

— А, вот оно что, – протянула я и понесла свою тарелку к столику, про себя раздумывая, съедобно ли это вообще.

Вкуса странная каша не имела вообще. То есть она не была ни соленой, ни сладкой, ни кислой, ни горькой – вообще никакой. Ума не приложу, каким образом ее так приготовили, однако догадаться, что это овсянка, было практически невозможно.

Я поискала на столе сахар, однако ничего похожего не обнаружила. Вспомнила, что у меня есть соль – хорошо, что бросила ее в карман рабочего халата, сейчас она будет как нельзя кстати. По крайней мере, я надеялась, что моя каша приобретет хотя бы какой-нибудь вкус.

Я посолила блюдо, размешала масло. Получилось нечто солоноватое и жирное, мои кулинарные эксперименты редко оканчиваются успешно. Я решила больше ничего не делать с овсянкой и вообще есть что дают. По крайней мере, я не в том положении, чтобы капризничать и придираться.

Я мужественно запихала в себя кашу, с завистью посмотрела на сотрудниц столовой, которые приправляли свои порции вареньем из баночки. Я пожалела, что доела свою овсянку, не то спросила бы у них тоже варенья. Но осилить вторую порцию овсянки даже я оказалась не в состоянии, хотя в еде совершенно неприхотлива.

К каше полагалось какао. На вид напиток мне показался куда лучше, нежели первое блюдо, – по крайней мере, цвет какао был светло-коричневый, что наталкивало на мысль, согласно которой в напитке содержится и какао, и молоко.

Увы, моим надеждам не суждено было сбыться. На вкус пойло было несладким, непонятным и совершенно непохожим на то, что принято называть какао. Все же я выпила чашку, даже глазом не моргнув. Не знаю, что далось мне труднее – работа или завтрак…

В комнате темно и пахнет сыростью. Я пытаюсь открыть глаза, но что-то мне мешает сделать это. Веки словно склеились, я не могу их разодрать. Хочу поднять руку и протереть глаза, но и это действие почему-то не оканчивается успехом. Рука тяжелая и мне не принадлежит, как будто не является частью моего тела. Во рту – металлический привкус, не понимаю, что это. Потом до меня доходит, что я ощущаю вкус собственной крови. Провожу языком по зубам – вроде все целы, значит, разбита только губа. Я не помню, как я здесь оказалась и что со мной произошло. Слышу, как где-то капает вода. Медленно, размеренно, с одинаковыми промежутками. Я пытаюсь вспомнить хоть что-то, но в голове – черная дыра, ни одного воспоминания не удается воспроизвести.

Я снова пытаюсь открыть глаза и поднять правую руку. Бесполезно. Шевелю пальцами на руках и ногах, это действие мне удается совершить. Похоже, мои руки связаны, ноги – тоже. Почему не открываются глаза, я не знаю.

«Надо как-то освободиться», – думаю про себя. Привкус крови здорово раздражает, хочется прополоскать рот водой. Я пытаюсь не думать об этом и ожесточенно шевелю пальцами. Постепенно движение становится более осмысленным и свободным. Я пытаюсь дотянуться пальцами правой руки до запястья левой, но веревка слишком сильно врезается в кожу. Я чувствую боль, но не останавливаюсь, настойчиво тянусь пальцами к веревке.

Когда боль становится невыносимой, указательный палец касается веревки. Я с трудом сдерживаю ликование – наконец-то мне удалось дотянуться до нее! Но моя радость недолгая – при всем своем желании я не могу одним пальцем развязать веревку.