Книга Интрижка, страница 7 – Флора Коллинз

В ту первую ночь мы приехали в Бруклин-Хайтс, долго поднимались по крыльцу к черной дубовой двери его краснокирпичного дома. Том завел меня в прихожую с высокими потолками, гладкими стенами и цветными кляксами в рамках – единственными яркими пятнами в минималистичном интерьере. Мы вошли в просторную кухню с огромной плитой и впечатляющих размеров гарнитуром из шлифованного гранита. Том предложил мне хромированный стул с кожаным сиденьем и налил нам скотча в хрустальные бокалы. Безупречные кубики льда тоже отличались хрустальной прозрачностью.

Не сказать, чтобы дом меня впечатлил. Я к тому времени повидала немало до неприличия роскошных домов в Нью-Йорке. Встречалась с мужчинами в отелях, где за ночь отдаешь несколько тысяч, с мужчинами из далеких, загадочных мест – они проводили вечер в городе, а после улетали в Европу, Южную Америку или Калифорнию. Мой парень университетских времен жил на Пятой авеню; его швейцар в ливрее величал меня «мисс Макдоналд».

С Томом все было иначе. Даже у нуворишей есть заученная привычка рассказывать о своем неприличном богатстве как бы невзначай, они гордятся им куда больше потомственных богачей, хотя понимают: хвастаться достатком и выражать свой восторг неуместно. А Том наслаждался этим великолепием. Жаждал его показать. Точно выиграл дом в лотерею вместе с мебелью и теперь гордо демонстрировал добычу. Не боялся проявить чувства, и я это посчитала милым, даже трогательным. Большинство мужчин, особенно наделенных властью, стараются не выдавать волнения.

— Давай покажу комнаты! – предложил он, тряхнув льдом в бокале.

Потом взял меня за руку и провел из кухни в гостиную. На стене висели портреты его дочери и бывшей жены; я не стала смущенно опускать взгляд – напротив, подошла посмотреть по-ближе.

— Прошу прощения. Как-никак половина дома принадлежит ей, – объяснил Том.

Бывшая жена была красива – высокая женщина с волосами пепельного оттенка и ласковой улыбкой. Дочь походила на отца.

— Ничего, – ответила я, и он проводил меня в столовую, а после в свой кабинет без окон, который называл гробницей: старенький газовый камин с мраморной облицовкой, обшитые слегка безвкусными панелями стены, а на них картины девятнадцатого века – их явно слишком часто реставрировали, и каждая была подсвечена латунной лампой. Еще бы лисьи головы на стену, и получилась бы настоящая берлога.

Противоположный конец дома выходил в сад. Том включил свет, и за раздвижной дверью показались качели и перевернутая красная тележка около увядающих, потемневших гортензий, которые следовало подрезать еще зимой. Тут до меня дошло, что дом он показывал в общем-то молча. Ни слова об истории постройки, о происхождении мебели, о картинах на стене. Но я ничего против не имела. Молчание было по-своему приятно.

После мы поднялись в библиотеку, где всюду лежали богато иллюстрированные энциклопедии для гостей, а книги на полках выглядели совсем свежими, нечитанными. Том поставил музыку – что-то модное, вроде «Бич хауз».

— Что скажешь? – наконец поинтересовался он, отпив скотча.

— Маловат домишко, – ухмыльнулась я.

Его брови удивленно вскинулись, а я улыбнулась уже по-настоящему.

— А-а… Неплохо! – прыснул он.

— Вижу, ты гордишься домом.

Он снял пиджак и провел рукой по волосам.