Книга Тёмные очки, страница 124 – Джон Диксон Карр

Теперь вы понимаете сущность последнего трюка, последней шутки Чесни, последней ловушки, которую он расставил зрителям. Он намеревался обмануть вас уже после того, как были исчерпаны все возможные способы вас провести. Велев Хардингу снять на пленку все представление заранее – представление, которое в некоторых незначительных деталях радикальным образом отличалось от настоящего, – он держал в рукаве козырного туза. Он бы сказал так: «Ну что же, вы ответили на мои вопросы, а теперь посмотрите, что происходило на самом деле. Камера обмануть не может». Но как раз камера-то и может, потому что роль Немо играл именно Эммет, а слова, которые произнес Чесни, были совсем другие, хотя количество слогов было примерно то же самое. Я отчасти подозреваю, что это надувательство было задумано специально для меня. Через несколько дней он наверняка пригласил бы меня к себе и показал бы этот фильм. А затем он бы и мне сказал: «Посмотрите-ка фильм, который мы сняли в тот вечер». И я (скорее всего) тоже был бы одурачен, в то время как он, внутренне давясь от смеха, говорил бы мне с экрана: «Я не люблю вас, доктор Фелл». Он почти что признался в этом в своем письме: «Я не люблю вас, доктор Фелл». Он почти что признается в этом в своем письме: «Покажите им потом ясное и точное, черным по белому, изображение того, что происходило, и они вам поверят. Но и тогда они не смогут правильно интерпретировать то, что увидели собственными глазами».

То, что Джордж Хардинг показал нам не тот фильм, было его колоссальной, убийственной ошибкой. Аппаратов было, конечно, два. Эммет снимал фильм одним из них. А нам Хардинг подсунул другой, с другой пленкой. Вас, возможно, утешит тот факт, что Бостуик обнаружил второй аппарат в его комнате, а вместе с ним и пленку, которая чудом не была уничтожена; и это крошечное проявление самого обыкновенного тщеславия будет стоить ему жизни.

Но решение загадки двух фильмов явилось последним доказательством, забило последний гвоздь. В течение долгого времени я ломал себе голову над вопросом: почему Хардинг стоял так далеко влево, только ли для того, чтобы находиться поближе к стеклянным дверям? И тут пришло другое объяснение. Его нельзя было поместить таким образом, чтобы он смог снять двери, через которые вошел Немо, их нельзя было снимать, потому что в этом случае был бы виден дневной свет: в то время, когда снимался фильм, солнечный свет лился в открытую дверь, через которую входил Немо. Эта дверь обращена на запад, а вчера был ясный, солнечный день. Поэтому он вынужден был стоять сбоку; и Эммет также – во время вечернего представления – должен был стоять на том же месте. Когда инспектор Эллиот внезапно понял из моих вопросов, связанных с лампочкой для юпитера, что именно произошло, он тоже догадался о смысле того явления, которое мы могли бы назвать «Стансы о левых съемках», и перед нами возникла ясная и четкая картина, отражающая истинное положение вещей.

Эллиот хмыкнул. Доктор Фелл, у которого погасла трубка, осушил свою кружку с пивом.

— Теперь давайте подведем итоги печальной истории Джорджа Хардинга и Марджори Уиллс. Несколько месяцев тому назад Хардинг запланировал целую серию хладнокровных и жестоких преступлений с одной-единственной целью – получить материальную выгоду. Прежде всего необходимо было сделать вид, что, кто бы ни совершил эти злодеяния в Содбери-Кросс, преступником ни в коем случае не мог быть Джордж Хардинг. Методы его не отличались новизной, их использовали задолго до него. Вы тут все время ссылались на дело Христианы Эдмундс, относящееся к тысяча восемьсот семьдесят первому году. Я уже говорил Эллиоту, какова мораль этой истории. Эта мораль состоит совсем не в том, что следует опасаться женщин, которые добиваются расположения докторов. Она состоит в другом: опасайся человека, который способен отравить невинных людей, все равно кого, с одной-единственной целью – доказать, что он не может быть отравителем. Именно это делала Христиана Эдмундс; то же самое делал и Джордж Хардинг.