Книга Дом на Баумановской, страница 65 – Юлия Лист

— Уже закрытое, – возразил со вздохом Фролов. – У него был, оказывается, сифилис, поэтому застрелился.

— И ты поверил? Его бы заметили сразу! – зловещая пауза. – Вы с женой его говорили? Что она сказала? Что полгода назад ее муж вдруг переменился, стал нервничать, потом сказал, скоро им дадут новую квартиру. Надо искать, отчего переменился и кто квартиру обещал. Не венеролог же ему жилплощадь сулил!

— Это просто слова.

— От слов идут ниточки. Итак, к Баранову добавляются гнилые отчеты Бейлинсона, странное поведение его сына и какой-то темный резон Киселя. Да, с первого взгляда все кажется объяснимым. Мальчишки что-то не поделили, один принудил другого ударить третьего. Но! Коля с Киселем вряд ли просто так познакомились бы в обычной жизни. Живут в разных концах длинной улицы, один музыкант и тихоня, школьник, другой – задира, спортсмен, учился в вузе. Что может их объединять? И опять же, Коля, как и наш Баранов, переменился. Я его знаю с 26-го, они с Майкой вместе в школьных постановках играют. Единственный мальчик, который сносит ее язвительность, – есть в нем какая-то слабина, бесхребетность. И вдруг этот образец пай-мальчика остается на второй год, ему отказывают во вступлении в комсомол, опять на второй год, потом драка, суд – одно за другим.

— Я попробую, – вздохнул Фролов.

— Уж постарайся.

Тут Майка решила, что больше ничего интересного не скажут, да и подслушивать – нехорошо. Она тихо отступила по коридору назад к лестнице, основательно потопав по ступенькам, чтобы было понятно, что пришла только что, и вихрем пронеслась по коридору. Но у дверей опять притормозила, чистой ладонью быстро потерла щеки и лоб, чтобы уменьшить последствия драки, пригладила волосы и заглянула в лабораторию, пряча перепачканную в чернилах руку за спиной.

— Здрасть, – проронила она.

— Не «здрасть», а «здравствуйте», – машинально поправил отец, отбрасывая какую-то папку на стол, на котором, свесив ноги, сидел Фролов. Увидев Майку, он нехотя сполз – нельзя детям дурной пример подавать. А вот Майке никогда не позволялось восседать прямо на лабораторном столе – там же столько кислот, щелочей и прочих едких веществ! А этот сидит – пожалуйста!

Отец сначала бросил на нее короткий взгляд, потом посмотрел пристальней. Тревожно сощурясь, подошел ближе, взял за плечо и со словами: «А ну-ка подойди!» – втянул внутрь. И оба они увидели, какую горькую картину из себя представляет его дочь.

Оглядев испорченное пальто, дыры на чулках в области коленок, Грених поднял ладонь Майки и с удивлением уставился на чернильные пятна.

— Это что-то новенькое.

Сколько было в этих словах покровительственной заботы, снисходительной доброты и свойственной взрослым кислой досады! Майка обиделась, отдернув руку. Между прочим, она над одним делом с ними работает и, может, знает побольше их. И черную метку ей дали, а не им!

— Я пролила чернила. Помоги оттереть, – молвила она, угрюмо насупив брови.

— Это Ася знает – как оттереть, но она-то дома, – пожал плечами отец, устало добавив: – Давай спиртом попробуем. Где же тебя угораздило? И почему ты так поздно гуляешь?

«Кажется, пронесло», – вздохнула Майка.

Воскресным утром она встала раньше всех, вытянула из-под одеяла руку и оглядела пальцы. Пятно стало серым, как призрак, совсем не ушло. Можно было вообразить, что это боевая индейская татуировка, но она неровная, некрасивая и ничего не означала, даже на черную метку не походила – вряд ли в школе можно похвастаться. С одной стороны – плохо, кому понравится ходить с такой отметиной, с другой – если вчера двое взрослых, будучи в химической лаборатории, не смогли удалить ее – а папа с дядь Лешей, увлекшись, средств десять перепробовали, – значит, и мальчишка, которого Майка пометила, не свел пятна с шеи. А она хорошо приложилась пальцами, сжала так, что тонкий детский позвоночник даже чуть хрустнул.