Книга Дом на Баумановской, страница 159 – Юлия Лист

— Ну что? – спросил Константин Федорович, глядя на вытянутую физиономию Фролова. – Никого не напоминает?

— Э-э… м-мм… – замычал старший следователь, долго всматриваясь в карточку. – Этого не может быть!

Побелев, он отошел от стола, поднял брови, с силой сжал двумя пальцами глаза.

— Этого не может быть! – повторил Фролов.

Теперь история Грениха, который повстречал в своем перевязочном пункте человека с именем нынешнего прокурора губсуда, не казалась ему сказочной. Начали появляться довольно весомые доказательства существования таинственного мстителя, разбойника и авантюриста, который так ловко втерся в госорганы, что его не обнаружил бы и сам Шерлок Холмс.

— Прямо как в «Собаке Баскервилей», ей-богу… Как там было про Гуго Баскервиля на стене? «Начнешь изучать фамильные портреты и, пожалуй, уверуешь в переселение душ».

— Наш Швецов первым делом, получив новое имя и перебравшись в столицу, отправился убивать собственного отца, которого, видно, за что-то ненавидел. И его прежде совершенно не интересовали ни квартиры, ни венгры. Он явился в дом № 13, застрелил Миклушина, а потом…

Грених перелистнул несколько бумаг и некоторое время читал протоколы.

— А потом он является к семье убитого как заведующий юридической частью Московского отдела социального обеспечения и принимает от его супруги заявление о назначении им пенсии, помогает им собрать необходимые справки, уговаривает съехать в Подмосковье, где будет поспокойней, что они, послушавшись совета «такого» человека, впоследствии и делают. Ему остается пустая квартира. Ну как «ему»? Не ему, конечно. Но он знает, что в нее кто-то должен въехать из тех, кто стоит в очереди на жилплощадь. Нетрудно подсуетиться и поселить в квартире, в которой еще не оттерли кровавое пятно со стены, своего подельника, доктора Бейлинсона. Вот так семья Коли и поселилась в этом «венгерском» доме. А после – судя по твоему, Фролов, списку и по тем записям, что составляла Ася, – было еще несколько случаев выселения путем тонкого манипулирования жильцами и, возможно, с помощью незаконных арестов. Все это делалось не без помощи Сацука, Баранова и Киселя. И не они вовсе, а он – Швецов, руководящий ими, – определил случайно самую слабую и незащищенную прослойку общества – бывших военнопленных и начал против них кампанию по выселению.

Фролов слушал Грениха, потирая то лоб, то подбородок, то выбритую щеку.

— За что же он так на этого венгра взъелся? На капитана этого, отца своего? – пробормотал он.

— Ты лучше меня должен знать, Леша. Ты его дело, наверное, хорошо изучил? – Грених поднял увесистую папку, шлепнув ее обратно на стол. Из-под картонной обложки вылезло несколько протоколов, отпечатанных на машинке. – Не было ли у Миклушина сыновей внебрачных? Или от первого брака? Ведь та супруга, что сейчас в Подмосковье обосновалась, слишком молода для того, чтобы быть матерью нашего Швецова.

— Да, первый брак имелся, был и сын 1883 года рождения! Я пытался разобраться и говорил со следователем, который занимался убийством Миклушина. Он поведал… – Фролов призадумался, почесав макушку. – Да, дела! Интересно получается. Он поведал… Этого в деле нет, потому что история туманная, протоколировать такую не стали. Но следователь специально в Богемию ездил в какое-то горное село в Карпатах… В общем… в одну из отставок капитан Миклош, будучи дома, решил заняться воспитанием малолетнего сына… и случайно его убил. Племянники, как один, думают, что мальчик убежал в лес сам, есть слух, что его выкрали родственники со стороны жены и вывезли то ли в Польшу, то ли в Россию, уверяя, что Миклош – безумец и издевался над ребенком. Он вывозил сына в лес, бросал там одного, лупил, держал на цепи, учил так разным способам выживания, готовил к поступлению в «Людовицеум» – военную академию, хотел вырастить истинного бойца.