Книга Дом на Баумановской, страница 146 – Юлия Лист

— Он стал ругать Лизу за то, что она выносит сор из избы и не умеет хранить семейных секретов и что сейчас ее за это придется воспитывать. Лиза как будто и не испугалась. Вдруг управдом вынул нож, перевернул его ручкой вперед и ударил мне в живот. От боли я тут же упал, согнувшись, и долго потом не мог двинуться. Только сквозь слезы видел, как он подошел и к Лизе, а тот другой, усатый, стиснул ей горло локтем и держал. Размахиваясь, управдом стал ее бить в живот ребром ладони. Она глухо стонала, сквозь зубы, иногда громче, то повисала на руках второго, то, находя силы, выпрямлялась и опять смотрела с вызовом. Будто с ней такое уже не раз проделывали и она к этому привыкла.

Савелий Илиодорович повернулся было к патефону, хотел поставить пластинку, видно, для того чтобы за музыкой не было слышно Лизиных вскриков. Но передумал и сказал Коле нести виолончель. Тот заупрямился, но все же вышел и вернулся с инструментом. «Играй», – велел ему дядя. Но он опять отказался, хоть стоял в дверях с виолончелью, держа ее в одной руке, в другой – смычок. Савелий Илиодорович вскочил со своего кресла и залепил Коле такую оплеуху, что тот ударился головой о косяк и заплакал. Савелий Илиодорович схватил его за ухо, принудил встать на колени, сунул в руки выпавший с грохотом инструмент. Коля сквозь слезы закряхтел смычком по струнам, а прокурор сел обратно в свое кресло, кивком велел управдому продолжать.

Управдом – высокий, плечистый, сильный, руки, как лопаты, он бил Лизу до тех пор, пока она не повисла на руках того, усатого, окончательно. У нее был обморок, и они ее наконец выпустили, Лиза скатилась на пол, пришла в себя, но подняться не смогла, так и осталась на четвереньках и плакала, но столь беззвучно, что казалось, такое в человеке можно только выдрессировать – тихо открывала и закрывала рот, из глаз лились потоки слез. Коля все это время кривил мокрое лицо, отводил глаза, всхлипывал – тоже беззвучно – и продолжал играть.

Ее подняли, зачем-то расстегнули платье и стянули его через голову, на животе не было ни одного синяка, ни одной ссадины, лишь чуть покраснела кожа, как будто терли снегом. Савелий Илиодорович объяснил, что ни один медик без вскрытия не скажет, что была травма, и она не сможет никому пожаловаться, да и делать этого не станет, потому что давно привыкла к таким «мерам пресечения». Ни капли жалости, лицо безразличное… он повернулся ко мне и добавил: «За то, что ты такой подлец, суешь нос в чужие жизни, будет и тебе наказание. Завтра пойдешь и повинишься в смерти ее отца, разыграешь истерику, прикинешься душевнобольным, скажешь, застрелил в сердцах из-за отказа. Вот Сацук знает, как дураком по все правилам прикинуться, он объяснит. Тебя осудят года на два, отлечат в психбольнице. И ты выйдешь и сможешь забрать свою Лизу и идти с ней хоть на все четыре стороны. А до тех пор она останется здесь и будет получать за каждое твое непослушание, за каждый день отсрочки. Скажешь чего лишнего – ее убьют, один удар в живот чуть сильнее – и она умрет от разрыва внутренних органов». Надо ли говорить, что на следующий день я пошел в следственную часть и повинился…

Грених невольно поднялся и сел на край ванны, пальцами впившись в чугунный борт. Вот так и Ася получила свой удар от человека, проработавшего два года в рязанской губчека, где он и наловчился бить без следов на теле.