Книга Дом на Баумановской, страница 109 – Юлия Лист

Швецов на мгновение прикрыл глаза, издав тяжелый вздох. Он обошел стол с другой от Грениха стороны и осторожно сел, будто стул был заминирован.

— Константин Федорович, я… точно так же, как и вы, жертва того взрыва.

Грених смотрел и молчал.

— Это была немецкая диверсия, скорее всего, – продолжил Швецов вкрадчиво. – Ведь это я тогда крикнул, чтобы не трогали банок. И успел выскочить в дверь.

Молчание.

— Я был удивлен, что вы выжили, – Швецов сцепил пальцы на столе, изо всех сил стараясь смотреть прямо, – только потому, что, когда очнулся среди обломков, никого из живых не обнаружил вокруг. А потом прихватил чей-то чужой вещевой мешок и просто бежал, оглушенный, не понимая, что делаю. Мешок, оказалось, принадлежал нашему взводному Швецову, он его, видно, держал у сестры милосердия. Под собственной фамилией мне было страшно возвращаться в русскую армию, могли приписать дезертирство… и я записался в красноармейскую по паспорту унтера.

— А в Рязань зачем отправились?

— Швецов был из Рязани, – прокурор испытал облегчение, когда Грених задал ему вопрос, и заговорил скорее: – Когда я прибыл туда, там вовсю гремела Гражданская война, лютовал ревком. Комиссары грабили и убивали как самые отчаянные головорезы, а не представители свободного народа. Я не нашел ни одного родственника Швецова во всей губернии, кроме Ольги… Ее усадьба подлежала конфискации, но оказалась оцеплена отрядами атамана Степного. Это было как раз перед последним заседанием губисполкома, в Рязань прибыл Ленин. Он тогда сказал: «Вот здесь, недалеко от Москвы, в Рязанской губернии, я наблюдаю такого рода явление. Совет есть. Помимо Совета есть военно-революционный комитет. Военно-революционный комитет считает себя автономным от Совета… не подчиняется Совету, а поэтому и Совет ничего не может сделать для центральной власти». Решено было… я скажу дословно, как… решено было…

Швецов насупил лоб, вспоминая. Удивительную он демонстрировал переменчивость, как хамелеон. На суде у него было холодное, непроницаемое лицо, с Фроловым он говорил язвительно и резко, а когда Коля сознался в убийстве – являл собой олицетворение громовержца Зевса. Теперь корчил из себя непорочную девицу. Смешно зажмурился и принялся говорить так, точно читает по какой-то невидимой бумажке давно заученное оправдание:

— …решено было «заклеймить перед всем населением губернии деятельность Военно-революционного комитета, накладывающего без разрешения губернского Совета контрибуции и преступно покусившегося на советскую власть; предать суду членов Военно-революционного комитета и всех лиц, которые оказывали содействие в их преступных действиях…» – прочитал он, как молитву, и открыл глаза. – В тот день ревком прекратил свое существование, и была образована губчека с теми же полномочиями – отнимать земли. Набирали людей, у меня был диплом юриста, и меня взяли. Я получил задание освободить усадьбу у Задубровья. Но это было невозможно. Они дали мне десять человек и хотели, чтобы я разбил с ними атаманский полк. Я и предложил, что чем биться с атаманом, может, попробовать его переманить на свою сторону, дать ему эти красные шевроны и втихаря свалить грабежи на него. Меня выслушал сам Владимир Ильич… Он, как никто, понимал, что народ не пойдет за красноармейцами, которые повели себя как головорезы, что надо, простите за каламбур, обелить Красную армию… Людям был нужен тот, кто взял бы на себя часть преступлений ревкома.