Книга После маскарада, страница 66 – Юлия Лист

Вынув старый, пахнущий нафталином черный сверток, он приподнял его к лучу света, льющемуся из отверстия сверху.

Брюки были с бархатными лампасами, фрак с чудовищно безвкусной и смешной вышивкой в тон материи и золотыми пуговицами, подбитый в груди ватой. Мятый, с заломанным наискось воротничком, он выглядел как самая последняя вещь у старьевщика. Отрезная юбка имела на подкладке два следа от упавшего сигаретного пепла.

— Не так уж и заметно, – промямлила Майка, поглаживая шелк рукой, – это же не снаружи.

— Нет, Майя, это нельзя носить. Это же курам на смех! Как я в этом отправлюсь к Мейерхольду?

— У теть Веры есть утюг. Она отгладит, и будет как новый. Он же просто мятый слишком. Я сама ее попрошу, скажу, что костюм нужен для литературного вечера, посвященного поэзии начала девятнадцатого века, она не догадается.

Схватив в охапку фрак и брюки, девочка, как обезьянка, стремительно взлетела по стремянке. Когда Грених, кряхтя, преодолевая боль в коленях и затекших ступнях, поднялся, ее уже и след простыл. В гостиной, которую ныне занимала семья из трех человек, часы пробили без четверти одиннадцать. За стеной они всегда были хорошо слышны. Часы в кабинете отца были без боя.

Грених сел на постели и погрузился в размышления. Как бы он ни старался отделить убийства в Трехпрудном и сегодняшнее представление в ГосТиМе, эти два эпизода были все равно что вода с маслом в стакане, вроде не смешивались, имели четкую границу раздела, но почему-то все же представлялись находящимися в одном сосуде.

Почему Майка так уверена, что собрание клуба имеет отношение к гипнозу, откуда она это знает, что еще могла слышать? Она была как дождик, который просачивается незаметно в поры земли, ее никто не воспринимал всерьез, никто не знал, какая она зоркая умница. Что и говорить, Грених сам как-то позабыл о ее феноменальной прозорливости, стал относиться, как к ребенку ее возраста. Но дети все всегда видят, все слышат, всюду суют любопытный нос и становятся невольными свидетелями чьих-то тайн.

Часы в гостиной пробили одиннадцать, затем четверть двенадцатого. Хлопнула дверь, прибежала запыхавшаяся Майка, на одной руке ее висели отутюженные и сложенные пополам фрак и брюки, в другой она держала настоящий цилиндр, взятый на время у кого-то из соседей. Грених с болью в сердце оглядел черную вышивку, золотые пуговицы на фраке и смешные лампасы на брюках.

— Тетя Вера сказала, чтобы я с этой вещью в школе была осторожна. Пуговицы, сказала, могут срезать. Они из настоящего золота и стоят кучу денег!

— Майка, – Грених взял в руки цилиндр и стал его оглядывать. – Ничего не выйдет. Твоя учительница математики узнает, что никакого литературного вечера у вас нет.

— Есть! – просияла девочка. – Есть. Я не соврала! И костюм придется отнести, после того как ты им попользуешься. Я его присмотрела еще раньше, собиралась спросить разрешения… Честно! Так бы не взяла. Цилиндр мне Аня Пронина из квартиры на третьем нашла, а белые перчатки тоже Вера Евгеньевна дала. И пальто дедушкино можно я тоже возьму? Мы будем ставить пьесу «На дне» Горького. Оно хорошо Барону будет.

Грених едва соображал от ее стрекотни.

— Давай, одевайся, – Майка перевесила костюм на его руку. – Пойду из простыни маску вырезать. Можешь на меня положиться, вырезаю я мастерски, сто тридцать одну ромашку вырезала для вальса цветов. Кстати, я бы на твоем месте щетину эту сбрила.