Книга После маскарада, страница 145 – Юлия Лист

— Ничего! Но, думаю, что они все же должны будут сойтись еще… Не простая работенка-то у угрозыска, как-то и позабылось уже на неспешной и бумажной службе губсуда. Однако все это разговоры, а текущие дела кусают пятки. Жизнь продолжается, Константин Федорович, у нас два вызова. Вы как? Свободны? Или собирались в институт Сербского?

— Свободен, – бесцветным голосом ответил тот.

— Тогда хватайте Петю и Фролова, и – вниз.

Проездили весь день по городу: два бытовых убийства – два тела, два вскрытия. Буднично, серо. Мезенцев проявлял чрезвычайную резвость, одного из убийц расколол на месте.

Грених работал на автомате, бесконечно перемалывая, складывая и снова разбирая мозаику, части которой были точно осколками колдовского зеркала, в котором отражались лица ставших ему дорогими людей. Не хотелось думать, что они могли желать ему ареста, смерти, стремились оболгать. Мальчишка, дотошный комсомолец Петя, не мог, в его понимании, оказаться хладнокровным убийцей, безжалостно выстрелившим в упор в родного отца, задушившим больную девочку, подменившим шприц пациенту. Прошедший непростые годы войны Мезенцев не мог оказаться вором, выкравшим и уничтожившим обложку подшивки с работой, которая принадлежала брату, чтобы выдранные из нее страницы использовать как доказательство, будто Грених занимался психохирургическими операциями.

Он ждал, когда же ему это предъявят и за молчание потребуют что-то взамен.

Проезжая по улицам, он вспомнил, увидев свежую афишу на стене, о сегодняшней премьере мейерхольдовского спектакля по Бернарду Шоу. До нее оставалось меньше часа. Петя с радостью согласился составить Грениху компанию, Мезенцев поморщился, заявив, что прежде надо вызнать, когда у них следующая сходка.

— А так вхолостую в засаде сидеть – бесполезная трата человеко-часов.

— Но это шанс осмотреть театр, не привлекая милицейскую бригаду, – настаивал Константин Федорович.

— Вот и осмотрите его с Петей, потом мне доложите, что к чему. А я – пас. Ночью нагляделся, спать хочу – сил нет. Будет надобность – телефон знаете, либо в губсуд звоните, либо уже домой.

И он велел шоферу остановиться на Триумфальной площади, необычайно сегодня оживленной, запруженной таксомоторами, извозчиками. Надрывался колоколом грузовой трамвай, застрявший между такси и телегой, которая встала поперек рельсов. К затору подплывал трамвай маршрута «Б». Из остановившегося у булочной автобуса № 9 выходили люди.

Вдоль стен театра выросли лотки с ижевской минеральной водой, тележки с клюквенным морсом и мороженым. Жены частных торговцев и мануфактурщиков, одетые в летние манто с песцовыми воротниками, в расшитых жемчугом бандо поверх уложенных блестящими волнами волос, вышагивали под руку с мужьями, облаченными в черные, с иголочки, смокинги. Сновали пижоны в модных однобортных клетчатых пиджачках, застегнутых на одну пуговицу. Молодые модисточки, машинистки, с тройным рядом дешевого стекляруса на шее или шкуркой под лисью на голых плечах, в низколобых шляпках-клош, из-под которых торчали пергидрольные стриженые прядки, густо вычерненными томными глазами высматривали своих кавалеров в толпе, переминаясь с ноги на ногу. Всюду мелькали замшевые, кожаные туфли, белые гетры с рядами пуговиц, блестящие штиблеты. Звон каблучков сливался со смехом молодежи и трезвоном трамваев. Почти не было видно ни рабочих, ни комсомольцев, точно вернулись те времена, когда театром заправлял старый французский распутник Омон, а на сцене давали канкан самых развратных видов.