Книга Синдром Гоголя, страница 128 – Юлия Лист

Зимин смотрел на него с ужасом, расширившимися глазами.

— Я не знаю, откуда они… Мне казалось, что мне приснился страшный кошмар, сразу как вернулся… – Он замолчал, будто впав в раздумья. – Я уснул, пока отца Михаила дожидался… Да, я соврал, сказав, что повстречал Кошелева на кладбище… но я видел все это во сне… – Он опустил голову. – Или наяву? Все смешалось в голове. Я уже неделю почти не сплю. Помогите мне, доктор, я хочу… я уже сам хочу понять, что происходит? И не приснилось ли мне вообще все это! И то, что я Кошелева спасал, и что монаха убил? И его вчерашнее появление здесь, голос, приказывающий мне вязать петлю…

— Перестаньте метаться и просто попытайтесь вспомнить, может, вы заметили кого-то еще там, на кладбище, пока прятались? Хорошо подумайте.

— Тогда только вас троих: вас, Асю и архиерея. Это я хорошо помню.

— Архиерей сразу ушел?

— Я не видел…

Раздались шаги на лестнице. Грених выпустил Зимина, отправив ему полный негодования и ярости взгляд, и поспешил отпереть дверь.

— Прошу вас, не говорите ничего начальнику милиции! Я сам… Мне следует самому… А вдруг я на самом деле и не виновен?

— Плясовских все равно должен знать.

Константин Федорович едва успел повернуть ключ, влетел Аркадий Аркадьевич с несколькими листами в руках.

— Чего это вы тут заперлись, а?

— Сквозило, – коротко ответил Грених.

— Домейке не все удалось собрать. Некоторые листы собака изорвала, три в лужу угодили и совсем непригодны стали. Мы уж пытались оттереть, да вместе с буквами грязь сходила, дыры остались.

Грених слушал начальника милиции, все это время глядя на Дмитрия Глебовича. Тот умоляюще глядел в ответ.

— Теперича надо бы все это собрать по порядку. Ты ж глянь, какая здесь увесистая кипа. Неужто это все за одну только ночь отпечатано? Я поинтересовался у работников типографии, – говорил начальник милиции Грениху, – Зимин не лжет – он на машинке печатать так и не научился. Но вчера вечером он заперся и на зов не отзывался. Однако наборщик клянется, что, сколько ни заходил к нему, все из щелей страшно дуло, будто окно настежь распахнуто, и доносился такой дьявольский треск от быстро-быстро нажимаемых рычажков с буквами, что только диву оставалось даваться, кто б мог так по клавишам стучать. А еще в помещении под комнатой Зимина потолок порой ходуном ходил от неистовых шагов. Стены дрожали от ударов. А ты вона погляди, все обои в кровавых отметинах. Головой бился, Зимин? – нагнулся к нему начальник милиции.

Тот брезгливо поджал губы, смежил веки и отвернулся.

Грених чуть наклонился к Дмитрию Глебовичу и произнес тихим, доверительным голосом:

— У вас, кажется, печень пошаливает. Так не тяните с визитом к врачу.

Зимин раз глянул на него, съежился. Разноцветный взгляд профессора, который умел препарировать не только тела, но и души, заставил его притихнуть.

— Не тяните с этим, – повторил Грених; и Зимин чуть качнул головой, давая понять, что прекрасно понял, что Константин Федорович имеет в виду убийство монаха, в котором обещал повиниться. Тот собрал рукопись со стола и вышел, слыша за спиной, как начальник милиции поручает секретаря Домейке. Плясовских нагнал Грениха на лестнице.

Выйдя на улицу, они молча принялись раскладывать страницы на брезентовой накидке коляски, на сиденье мотоциклетки, в надежде собрать их по порядку. На это могло уйти сутки, недели. В конце концов можно было все бросить и так и не понять, что сокрыто в этих строках. Но Грених знал – Зимин прекрасно умеет печатать на машинке, и это его работа, потому как это полная чушь, что ответственный секретарь, делопроизводитель не имел бы такого простого навыка – вставлять бумагу в каретку.