Книга Соло для влюбленных, страница 59 – Татьяна Бочарова

У нее даже не было сил плакать. Но диплом она защитила. На троечку – большего ей поставить преподаватель не мог. Не потому, что Мила была такой уж бездарной, просто в силу сложившихся обстоятельств она мало что могла выполнить из указаний педагога и пела, как говорится, без затей.

Так и осталась она одна, без мужа, без мамы, практически без средств к существованию – родительские сбережения подходили к концу, – но зато с дипломом. Надо было как-то устраиваться, жить, растить ребенка, заботиться об отце.

Мила ткнулась в один хор, в другой, в третий. Где-то не было вакансий, в другом месте платили мизерно, в третьем деньги оказались более или менее сносными, зато условия кабальные. Она пошла туда и полтора года отпахала почти без выходных, по вечерам падая с ног от усталости. Потом ее уволили по сокращению штата. Это было несправедливо до слез, потому что пела Мила не хуже своих соседок по партии, даже лучше. Но соседки по очереди уезжали с репетиций в машине главного хормейстера, а Мила не могла. Слишком хорошо помнила Сергея, слишком страдала, слишком уставала.

Пошла череда разных мест – из хора в хор, из ансамбля в ансамбль, везде на второй план, на подпевки. Платили везде одинаково мало, вокруг были зависть, грязь, сплетни, интриги. Постепенно Мила привыкла ко всему этому и даже в какой-то мере полюбила хоровой мир с его суетой и шумом, живущий по своим особым законам.

Однажды приятельница сообщила, что собирается прослушиваться в свежеобразованный оперный театр на сольные партии. По ее словам выходило, что новый коллектив – нечто среднее между оперой и стриптиз-клубом, куда требуются молодые хорошенькие певички, дабы раздеваться на сцене перед солидной публикой. Подруга назвала Миле размер зарплаты, которая показалась ей непомерно огромной в сравнении с хоровыми деньгами. «Небось очередной бордель, задрапированный под оперу», – подумала Мила, но, однако, решила рискнуть. Ей бесконечно надоела каторжная нагрузка, грошовые гонорары, а главное, хотелось спеть хоть какую-нибудь сольную партию, пусть даже нагишом, но только не хоровую!

Их прослушивал тогдашний зам Лепехова, он же коммерческий директор «Оперы-Модерн», Слава Котов, и еще пара каких-то мужиков – Мила понятия не имела, кто они такие. Приятельницу забраковали сразу же. А Милу после прослушивания Котов пригласил в свой кабинет.

Она сидела на высоком мягком стуле перед его столом, чувствуя, как от волнения трясутся коленки. В этот момент Мила уже твердо знала, что хочет здесь работать во что бы то ни стало, любой ценой. Ей нравилось решительно все: помещение с гулким вестибюлем и огромным концертным залом, репертуар, который ей продемонстрировали, перед тем как она спела свою программу, даже неизвестные мужики тоже нравились, непонятно отчего.

— Значит, вот что, – задумчиво протянул Котов, упираясь взглядом прямо в дрожащие Милины коленки, обтянутые черными капроновыми колготками. – Как вы поете, нас устраивает. Но мы должны посмотреть вашу пластику, проверить наличие артистизма. Ведь это, так сказать, совершенно новый проект, требующий иного подхода к солистам и… – он поднял глаза и посмотрел на Милу в упор.

Ей стало все ясно. Она столько раз видела эти взгляды, когда приходила устраиваться в хоры! Тогда она делала вид, что не замечает их, и ей доставалось место в третьем ряду в партии вторых сопрано. Теперь она решилась. Уйти отсюда ни с чем Мила не могла – это был ее последний шанс. Двадцать три года – если сейчас не начать карьеру сольной певицы, дальше об этом и думать нечего.