Книга Сокровище кикиморы, страница 57 – Людмила Горелик

Майор усмехнулся.

— Вера Петровна, – сказал он, – посмотрите хорошо и не спеша, что у вас пропало. Может быть, обнаружите какую-то пропажу или вообще нечто особенное. Я пока, если вы не против, замок ваш хорошо осмотрю и с другими жильцами поговорю.

Замок, конечно, был самый простой и свидетельствовал о том, что его открывали отмычкой. Впрочем, то же самое ему и Бескоровайный говорил, только у того сомнения были – может, это не сейчас, давно неподходящим ключом открывали. Нет, свежие царапины.

«Уже нестыковка, – подумал майор. – Соргин влез в окно, разбив стекло. Так он сам утверждает, и это подтверждено фактами. Кто же незаконно проник в дверь?»

Было еще очень рано. Будить жильцов Павлову не хотелось. Он решил побеседовать с Прасковьей Ивановной – она только что дверь им открывала, вряд ли заснула опять – вон полоска света под дверью, электричество включено.

Прасковья Ивановна действительно больше не ложилась. В байковом халате и теплой фуфайке (в комнате было прохладно) она сидела возле стола, задумчиво глядя в окно. Увидев Павлова, нисколько не удивилась.

— Входи, садись. А я вот сижу жду, когда ж ты ко мне зайдешь.

— Почему ждете? Есть что сказать?

— Ну, смотря что ты спрашивать будешь. Что-то и знаю, может.

— Хорошо. – Майор достал бумаги, начал записывать. – Знали ли вы, что Пафнутьевы всей семьей будут ночевать в Грибановке?

— Знала, конечно. Вера рассказывала, что на день рожденья к брату евонному едут и заночуют тама.

— К евонному – это Геннадия брату?

— Ну да, хозяйскому, значит. К брату хозяина. У его Николаем брата зовут, в Грибановке живет…

— Достаточно о брате. Кроме вас, кто знал об отъезде семьи?

— Да все знали. Вера еще дня за три говорила, что дочка школу один день пропустит, сокрушалась. А не ехать – нельзя. Круглая дата, сорок лет брату исполняется. Веру и помочь просили с готовкой. И…

— Ну хорошо, хорошо… Достаточно. А видели ли вы, когда Геннадий Пафнутьев вернулся вечером?

— Нет, этого не видела… Как он проскочил?.. Я, наверное, телевизор смотрела, вчера кино было хорошее, вот и не услышала. Но закрыла я дверь ровно в одиннадцать. Наши все дома были. Значит, он до одиннадцати еще вернулся.

Прасковья Ивановна несколько десятилетий проработала в институте уборщицей. Убирала и в этом общежитии, еще когда оно было студенческим, сразу после войны. В те годы и закрепилась за ней обязанность закладывать дверь на ночь огромным, во всю дверь, дубовым засовом. Выйдя на пенсию, она по собственному желанию сохранила за собой эту обязанность. Жильцы с закрытой на засов дверью охотно смирились, никого это не смущало. Комната Прасковьи Ивановны располагалась при входе. Если кто приходил позже одиннадцати, стучали ей в окно, будили. Да и днем Прасковья Ивановна, когда не смотрела телевизор, смотрела в окно – кто вошел, кто вышел. Кажется, окно ей нравилось больше телевизора: это была живая жизнь. Она знала обо всех передвижениях жильцов – кто, с кем, когда и где.

— А свет когда погас? Электричество во сколько выключили?

— Этого не знаю. Я в начале двенадцатого ложилась, свет был. Телевизор работал. Я выключила и легла.

— А проснулись от чего?

— Ночью безухинская Белка залаяла. Ну, это ничего, она иногда лает, не так часто. Федора говорит: «На кота Заболотского». Кот где, а собака где… Чего ей на него лаять? А тут тем более наоборот: вначале Белка залаяла, а потом Котяра заорал… Потом слышу: стекло зазвенело, закричали… Я встала, а света нету! Пока свечку зажгла, пока дошла… Там уже все собралися. Окно разбито. Гена лежит как мертвый, а Александр Павлович рядом сидит, пульс ему щупает. Все другие подойти боятся, не понимают, что произошло – стоят, смотрят.