Книга Анна Павлова и священный рубин, страница 133 – Юлия Алейникова

— А что у вашей внучки в театре не так? – уточнил Муромцев.

— Она талантливая девочка. Ей пророчат блестящую карьеру, но театр – это не детская сказка, а сгусток интриг, зависти, подлости. В общем, Людочке очень тяжело пробиваться, она получила возможность танцевать несколько ведущих партий, и даже в одном балете с Коваленко, они танцуют в очередь. Но Людочка должна стать примой, звездой, и я сделаю все, чтобы помочь ей, – горячо проговорил Алексей Анатольевич.

— Насколько я знаю, ваша внучка очень молода и карьера ее складывается весьма успешно. И вряд ли какой-то камень, даже очень дорогой и старый, может как-то помочь ей продвинуться. Тут скорее пригодятся талант и трудолюбие. Возможно, еще связи, – справедливости ради добавил Муромцев.

— Вы просто не знаете, о чем говорите! Хотя… – тут же сник старик. – В любом случае все провалилось, я сгубил свою жизнь, и ради чего? Ради химеры.

— А что же Денисенко?

— Ах да. После смерти Коваленко он сперва затих, пропал, может, догадывался о чем-то, не знаю. А вот спустя недели три объявился, в магазин пригласил зайти. Я сперва вообще не хотел с ним встречаться, а потом подумал, лучше я к нему схожу, чем он за мной гоняться будет, неизвестно еще, что выкинет, мы ж теперь вроде как родня. И пошел. Он сперва чаю налил, поговорил ни о чем, а потом он мне и заявляет, рубин, мол, давай. Я ему: нет никакого рубина. Не успел я с Коваленко договориться. Умерла. А он, сволочь, и заявляет, что, если я ему рубин не отдам, он на меня в полицию донесет, что это я старуху убил. И смотрит гад так нагло, уверенно, со сладенькой улыбочкой. А еще, говорит, у меня фотографии имеются. Где ты вокруг Коваленко вьешься, и рубин как раз на ней, и разговор наш я тогда на диктофон записал, когда ты согласился у нее камень выманить. И включил, сволочь, запись эту. Даю, говорит, тебе времени до завтра, – тяжело вздохнул Алексей Анатольевич. – Я попробовал ему все как есть объяснить: и про то, что камень наш фамильный, и про то, что сам хотел его заполучить, но старуха не согласилась. А он кивал, улыбался в ответ, а напоследок повторил: завтра камень или… полиция.

— И вы на следующий день?..

— А куда мне было деваться. Пришел, спросил, какие у меня гарантии, что он фото уничтожит и так далее, коробочку ему показал старинную бархатную, специально в комиссионке купил, не открывал, конечно, он стал заверениями сыпать, но вижу по глазам: врет, решил, сволочь, до конца дней меня на поводке держать и шантажировать. А мне к тому времени уже все равно было, вынул я из кармана заранее припасенную чугунную подставку – была у меня такая литая, старинная – и звезданул ему в висок. Холодно, расчетливо. Он упал, я пульс проверил, сердце послушал, пнул его ногой пару раз и тихо ушел. Думаю, меня и не видел никто, магазин у него не на бойком месте. Ах да. Телефон еще его прихватил с собой, еще там в магазине разблокировал его мертвым пальцем, поменял защитный код, чтобы дома не спеша в нем покопаться. Вот и все. – Он еще раз вздохнул. – Прощай, жизнь. Хорошо, жена не дожила до этого, дочери-то наплевать. Внучке, наверное, тоже. – Старик понурился, стал маленьким, слабым и жалким, но Муромцеву жалеть его не хотелось. Он помнил Сашу Борисову и жалеть старого упыря себе не позволил.