Книга Верой и Правдой, страница 187 – Александр Ольшанский

Он вздохнул, отложил перо и подошёл к этажерке, где стояла небольшая шкатулка. В ней лежали его собственные записи, сделанные когда-то по памяти, спустя годы после той давнишней встречи с Калмыковым. Он открыл крышку, перечитал несколько строк и закрыл снова. Добавлять сегодняшний разговор он не стал. Пусть эта тайна останется между ним и той дамой. Может быть, когда-нибудь, через много лет, другой историк докопается до истины. А может, и не докопается. И то, и другое было вероятно в какой-то степени. И одинаково печально.

Боль была тупой и назойливой, как зуб, расшатанный ветхой десной. Она жила где-то под ребрами, в глубине изношенного тела, и напоминала о себе не вспышками, а постоянным, изматывающим присутствием. Михайло Васильевич сидел в кресле у камина, пытаясь найти положение, в котором дышать было бы чуть легче. Пламя играло бликами на тяжелых медных набалдашниках костылей, прислоненных к столику. Комната в доме на Мойке была полна вещами – целая жизнь, сжатая в книги, приборы, образцы руд, разрозненные листы рукописей. Но в ней уже витала пустота. Пустота уходящего.

Он махнул рукой верному слуге Андрею, подававшему разведенные чернила. Голос его, некогда гремевший на академических диспутах, звучал хрипло и тихо, но в нем еще чувствовалась стальная воля.

— Пиши. Его превосходительству Ивану Ивановичу Шувалову. Начинай так: «Милостивый государь Иван Иванович…»

Он диктовал медленно, с долгими паузами, подбирая слова, которые могли стать последними.

«…приближаясь к кончине моей, не столько о телесном расставании скучаю, сколько о том, что не успею совершить. Главнейшая моя забота ныне – чтобы не допустить, дабы российский народ, толь великой древности, какову прежде него ни единый другой народ в свете не имеет, оставлен был в бесславной и ложной якобы невежества темноте. Забвение собственного прошлого есть смертный приговор будущему…»

Он замолчал, глядя на потрескивающие поленья. Как объяснить придворному вельможе, что речь идет не о личной обиде, не об академических склоках, а о войне? Войне, которую он вел тридцать лет. Войне за то, чтобы история России не превратилась в аккуратную, удобную для чужих учебников сказку о дикарях, спасенных культуртрегерами с Запада. Войне, в которой он остался почти в одиночестве.

Этот апрельский вечер 1765 года в Санкт-Петербурге был тихим и сырым. Вода в Мойке, ещё недавно скованная льдом, теперь медленно и тяжело несла к заливу последние грязные торосы. В одном из казённых домов на набережной, выделенном когда-то императрицей Елизаветой, было тепло и уютно, но покой здесь был особого свойства – напряжённый, скованный постоянной заботой. Здесь, в окружении книг, образцов руд и чертежей неосуществлённых проектов, медленно угасал Михайло Васильевич Ломоносов.

В небольшой гостиной, примыкавшей к его кабинету, сидела шестнадцатилетняя Елена Ломоносова. Она была не похожа на бледных, изнеженных столичных барышень. В её осанке, в спокойном и ясном взгляде серых глаз чувствовалась та же внутренняя твёрдость, что и у её великого отца, только облачённая в женскую, более мягкую форму. Она не вышивала батист, а читала – не французский роман, а трактат по минералогии, один из многих, что лежали в отцовской библиотеке и были ей доступны. Рядом, у окна, её мать, Елизавета Андреевна, с усталым и любящим лицом шила деталь к мужнину камзолу. В доме царила тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым кашлем из-за двери кабинета и тиканьем стенных часов.