Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 139 – Николай Животов

«Но где я? – думал Тимофей Тимофеевич, оглядывая просторную, чистую, светлую комнату, столик с лекарствами, высокий, лепной потолок. – Это не мой кабинет? Неужели я в квартире зятя?»

И он поспешил закрыть глаза. Дверь приоткрылась; сестра милосердия заглянула на кровать и, увидев, что больной спит, опять закрыла дверь. Но старик не мог заснуть. Тяжелые, мучительные думы щемили его душу, лежали камнем на сердце. Мысль о погибшей дочери и душегубе-зяте ни на мгновение не покидала его ослабевший мозг. Он делал отчаянные усилия приподняться, пошевелиться и не мог. Ему хотелось кричать, позвать людей, выяснить свое положение, узнать о дочери, но язык точно прилип к гортани. Ни единого звука.

Шли томительные часы. Вот кто-то вошел. Тимофей Тимофеевич слышит голоса, чувствует прикосновение чьих-то рук. Слава Богу! Значит, слух и чувствительность не покинули его, так же как и зрение! Значит, он не совсем еще труп! Что это?! Знакомый голос шепчет:

— Доктор, ради Бога, скажите, спасен ли он?

— Еще ничего нельзя сказать. Кризис миновал, но может повториться! Больному нужен полный покой, – отвечал другой голос, незнакомый.

Чья-то рука взяла его пульс. Тимофей Тимофеевич открыл глаза. У кровати стоял Павлов. Глаза старика засветились радостным блеском, слабое сердце учащенно забилось, но язык по-прежнему не повиновался. Он хотел бы закричать от радости, рассказать все другу, спросить у него о Гане и не мог, не мог даже жестами объясниться!

— Дорогой Тимофей Тимофеевич, вы спасены, Ганя тоже, злодей пойман, закован в цепи.

Глаза старика загорелись.

— Не волнуйте больного, не говорите, – остановил доктор, – вы можете убить его.

Они перешли в соседнюю палату, где лежала Ганя. Положение молодой женщины было также серьезное. Она преждевременно разрешилась мертвым младенцем, и ее со слабыми признаками жизни подняли в коридоре и отправили в больницу. Доктора боялись за нее не меньше, чем и за отца.

Когда Павлов вошел в комнату и увидел лежавшую Ганю, он обратился к доктору с вопросом:

— А где же дочь Петухова?

— Вот, – указал доктор на больную.

— Нет, вы ошибаетесь! Это не она! Я ведь знаю Агафью Петухову!

— У нас только одна Агафья Петухова, вот эта, – пожал плечами доктор.

Павлов не видел Гани со времени ее замужества, хотя и слышал о пережитых ею невзгодах, но ему в голову не приходило, чтобы двадцатилетняя женщина могла так измениться! Пожелтевшая кожа обтягивала скулы и лобную кость; заострившийся нос вытянулся, рот сделался большим, и словно без губ, округленный подбородок исчез; даже от густой русой косы остались жидкие космы.

— Ганя, Ганя, неужели это ты? – простонал Павлов.

Больная услышала свое имя и открыла глаза. Увидев Павлова, она сделала усилие улыбнуться и приподняла руку.

— Здравствуйте, Дмитрий Ильич, – прошептала она, – не узнаете?

И опять болезненная улыбка искривила ее лицо. Павлов бросился к ее руке и страстно прижал ее к губам.

— Агафья Тимофеевна, неужели вы столько вытерпели?! Он! Как вы страдали!

— Отец что? – прошептала она.

— Сейчас я от него, поправляется, а вы как себя чувствуете?

— Плохо, Дмитрий Ильич, верно, Бог услышал мои молитвы, уми-раю!

— Ганя, ангел мой, не говори этого, – зарыдал Павлов и упал к ее ногам.

Доктор оттащил его и сердито произнес: