Книга По ту сторону решетки, страница 118 – Татьяна Миненкова

Когда Кислицын удалился в совещательную комнату, меня тоже увели в специальный кабинет, где подсудимые обычно дожидаются своей участи.

В отличие от изолятора, здесь, как и в зале судебного заседания, можно было смотреть в окно, пусть и зарешеченное. И именно этим я и занималась в освободившееся время.

На улице успело совсем стемнеть и с беззвездного неба посыпались первые снежинки, блестевшие в тусклом свете уличных фонарей. В жилых высотках неподалеку зажглись окна домов, говоря о том, что их жильцы вернулись с работы.

За несколько месяцев обычное разглядывание города из окна успело стать недосягаемой роскошью. Как и возможность, к примеру, целый час отмокать в горячей ванне, вместо того, чтобы быстро принять еле-теплый душ под пристальным взглядом специально выделенного для этого сотрудника изолятора. Как и чтение чего-то не из изоляторской библиотеки, в которой помимо классики не было ничего интересного. В отсутствии любимого фэнтези, трижды перечитала «Мастера и Маргариту» Булгакова, не найдя для себя больше ни единой подходящей книжки.

Я изменилась за эти несколько месяцев. Не могла не измениться после стольких лишений и унижений, через которые мне пришлось пройти. Но Дэн изменился тоже. И именно четкое осознание этого факта было той самой мыслью, что я так старательно отгоняла от себя. Что если вот такие, новые, мы больше не подходим друг-другу так безукоризненно, как раньше? Если мы больше не идеально сочетающиеся частички пазла, а вообще несоединяемые?

Дэн любил меня разной. И его неуверенной и робкой помощницей, и его самонадеянной и немного заносчивой партнершей по адвокатскому бюро, и больной, и слабой, и грустной, и веселой, и бесшабашной, и злой. Но какая я теперь? И нужна ли ему такой?

За такими невеселыми размышлениями я и коротала время до приговора, а дождавшись, вернулась в клетку знакомого зала заседаний. На улице к тому времени совсем стемнело, а снег посыпался с неба крупными белыми хлопьями, пушистыми, как вата.

При оглашении приговора присутствовали лишь я, двое сопровождавших меня приставов, секретарь судьи, адвокат Костенко и Лазарев.

Вместо того, чтобы слушать у скамейки, как это, по моим наблюдениям, всегда делали большинство подсудимых, я стояла у решетки, прямо за спиной Дэна, который тоже подошел ко мне ближе необходимого. Пожалуй, я даже могла бы коснуться Лазарева, если бы хотела, но понимала, что подобное поведение будет неуместным.

Все присутствующие стояли молча, а голос Кислицына звучал громко и четко. Каждое произнесенное слово в его исполнении казалось гвоздем, вколачиваемым в мою свободу и било по натянутым нервам, словно по клавишам низких нот, играя в моей голове что-то вроде реквиема. Но в действительности в тишине шелестели лишь листы приговора, которые судья после прочтения убирал на стол за ненадобностью.

Вместо того, чтобы смотреть на судью, я уставилась на спину Лазарева, настолько прямую и напряженную, словно адвокат проглотил шест. За все время оглашения он, кажется, даже не пошевелился, застыв, словно мраморная античная статуя.

Я же никак не могла встать ровно, то и дело перенося вес тела с одной ноги на другую. На фоне нервного напряжения у меня то чесался локоть, то выбившаяся из косы прядь волос щекотала лицо, то снова неприятно тянуло внизу живота.