Книга Королева меняет цвет, страница 165 – Татьяна Миненкова

— Если сейчас снова скажешь про доучиться спокойно, Романова, я тебя ударю. — Шестаков ерошит рукой светлые волосы и сплёвывает на утоптанный снег. — Иногда мне кажется, что тебя я тоже ненавижу. Между дружбой, любовью и ненавистью такие тонкие грани. Кто я для тебя?

Знаю, что он не ударит, несмотря на угрозу. Это тот же парень, что одним ударом сломал мне ногу, но сейчас Тим не опасен. Тем не менее слова о тонких гранях очень точно его характеризуют, и ответить «больше никто», я не решаюсь, хотя чувствую к нему сейчас лишь равнодушие, холодное и стерильное, как спиртовые салфетки, которые я прикладывала к разбитой губе после дискотеки.

— Бывший одноклассник , бывший спарринг-партнёр, — нахожу я, наконец, правильное определение. — И бывший друг.

Шестаков щурится и хмурит брови. Напрягается его шея в расстёгнутом вороте куртки и сжимаются кулаки. Он явно хотел услышать не то. Но врать я не стану. Я с ним честна.

— Как скажешь, Романова, — произносит Тим, вызывая ощущение дежавю с сентябрьским вечером, когда я уже слышала от него подобное с той же угрожающей интонацией.

И точно так же, как и в сентябре, я смотрю ему вслед, позволяя уйти первым, несмотря на то, что нам по пути.

Сейчас о том, что не переведись я к ашкам, мы с Шестаковым всё ещё были бы на одной стороне, даже думать не хочется. Слишком сильно у меня изменились приоритеты. И я сама теперь совсем другая. Словно поднялась на другую ступеньку, а Тим остался где-то внизу. От этого наша дружба сразу закончилась и стало понятно, что больше нам не по пути.

— Ты дома, мам? — удивляюсь я, обнаружив в прихожей её сапоги.

Выглянув из кухни, мама устало отзывается:

— Только пришла.

Она размешивает ложкой ярко-жёлтый порошок, растворяя его в стакане с водой.

— Ты что, заболела?

— Затемпературила что-то, — мама отпивает из стакана глоток и морщится. — Отпросилась с работы, чтобы пару дней отлежаться.

Торопливо распутываю обвязанный вокруг шеи шарф, снимаю куртку и ботинки и тоже иду на кухню.

— Так иди ложись, мам, — я касаюсь ладонью её горячего лба. — А я сделаю всё. Может, таблетки какие-нибудь нужны?

Но мама заверяет, что всё есть и ей просто нужно отдохнуть, уходит в спальню. Ужин я готовлю сама и ем тоже сама — Арт, усевшийся на стул напротив меня не в счёт. Убрав посуду, снова заглядываю к маме:

— Не спишь? Может, поесть принести?

— Не нужно, Ниса, — хрипловато отзывается она из-под одеяла, и я подхожу ближе.

Свет в комнате приглушён. Пахнет сиропом от кашля. Мама действительно выглядит усталой и больной. Приношу влажное полотенце и осторожно кладу на её лоб.

— Сашка так всегда делал, — утомлённо усмехается она. — Ты так на него похожа, Ниса.

То, с какой нежностью она говорит о нём, да ещё и смеет меня с ним сравнивать, переключает какой-то рычаг в голове, от которого моё спокойствие и меланхолия мгновенно трансформируется в злость:

— Не хочу быть похожей на него, мам! — выплёвываю я. — Он ведь предал нас обеих, а ты до сих пор…

— Не надо, Ниса.

Это она зря защищает его. Хаос внутри не только не утихает, но и разгорается, словно сухая бумага от поднесённой спички.

— Что значит не надо? Он посчитал, что чужая семья лучше нашей! Посчитал, что ни ты, ни я ему не нужны!

— Ниса… — мама приподнимается на постели, поняв, что меня теперь не остановить так просто. — Послушай меня…