Книга Трактир графини Оболенской, страница 120 – Мария Геррер

Управляющий доложил о том, как прошел день — инцидентов не было, посетителей много, на следующей неделе снимают малый банкетный зал для именин, большой зал для свадьбы — сегодня за оба мероприятия внесли авансы и согласовали меню.

Мы сели в уютном кабинете с окнами во двор. Синяя, густая, беспроглядная ночь, сюда не попадал свет уличных фонарей. Я смотрела в темноту и в ушах у меня звучали удивительные стихи.

Почувствовала взгляд Уварова — он смотрел на меня и улыбался. И глаза у него были необыкновенные — так на меня никогда не смотрели мужчины. Добрые? Пожалуй. Внимательные? Наверное. И что-то еще было в его взгляде.

— Я несколько дней провозился с уликой. И получил результат, — теперь он смотрел на меня серьезно.

— Что за улика? — оживилась я. — Почему раньше не рассказали о ней?

— Не был уверен, что смогу что-то из нее извлечь. Всего несколько тонких волосков на древке пики. Горин позволил мне осмотреть копье, и я заметил, как к древесине пристали эти волоски. Кто-то стер отпечатки пальцев. Чем можно их стереть в спешке?

— Носовым платком? — предположила я.

— Именно. В библиотеке нет ничего подходящего. Значит, это волокна остались от платка преступника, точнее от кружева с платка. Я долго изучал их под микроскопом, перерыл справочники, проконсультировался в лаборатории, и они подтвердили мою догадку — волокна кроме шелка содержат еще и паутину.

— Паутину? — не поняла я. — Ту, что плетет паук?

— Да, именно. Во Франции лет двадцать назад пытались использовать ее для изготовления шелка. Получилось очень дорого, от идеи отказались. Но некоторые мастерицы до сих пор плетут кружево с использованием паутины. Изготавливает его всего несколько артелей — это редкое производство. Это уже настоящая улика.

— Осталось найти платок. А вы против обыска у Сервье. Только не говорите, что продолжаете думать на Тита или еще кого из слуг. У них точно такого платка в кармане нет.

— Я не против обыска, я хочу, чтобы он дал плоды, а не позволил преступнику сорваться с крючка. Еще во время обыска библиотеки я обратил внимание на след за дверью. Впрочем, это и следом назвать нельзя — немного песка, несколько щепоток. Я собрал это и передал Горину. Он не воспринял всерьез мою находку, но приобщил к уликам. Предположил, что горничная проявила леность, но я так не считаю.

— А почему мне ничего не сказали?

— Просто не увидел смысла. Я уверен — кто-то стоял за дверью, когда в библиотеку вошел Сергей Николаевич. Это тот песок, каким посыпают улицы от гололеда.

— Ну почему кто-то? Вы же отлично знаете, что это Сервье.

— Пока рано говорить об этом. Одно дело подозрения, другое обвинения. Со дня на день я жду ответ из Парижа. И очень надеюсь, он прольет свет на многое. Впрочем, хватит о делах. Мне очень интересно ваше мнение о последнем стихотворении.

— «Хороша была Танюша»? Мрачное, но красивое. О жестокой ревности и эгоизме.

Уваров усмехнулся:

— Вы хотели сказать о мужском эгоизме.

— Не я это сказала, а вы, — возразила в ответ. — Ревность штука страшная, слепая, злая. Она не имеет половой принадлежности.

— Метко сказано. Мне стихотворение тоже понравилось. Хотя и не делает чести мужчинам. Да и Танюшу жаль.

Совершенно против моей воли мысли вернулись к Марине. Похоже, и Кирилл думал о ней.