Книга Невеста поневоле, или как отказать дракону, страница 123 – Анастасия Энковская

Последние слова он произнес суше. И не глядя на меня, но я все равно услышал в них укор.

— Однако он не умер, — сказал я.

Не вопросом. Констатацией. Потому что теперь уже глупо было притворяться, будто мы все еще находимся в области догадок.

— Нет, — ответил Эйдан. — Он нашел путь в другой мир.

На кухне стало очень тихо. Даже слишком тихо для такой простой фразы. Масло на сковороде уже не шипело. За окном шевелились листья. А внутри дома как будто все на секунду остановилось, подстраиваясь под вес этих слов.

Другой мир.

Еще вчера, услышь я это в любом ином разговоре, я бы сначала подумал о старых теориях храмов, потом — о редких магических прорывах, потом — о том, что человек, вероятно, просто хочет красиво назвать неизвестное. Но сейчас передо мной сидели двое, для которых эта правда уже не была отвлеченной. Один потерял там сына. Другая — нашла там любимого мужчину.

И все же первая заговорила Алина.

Она поставила чашку на стол очень аккуратно, но в голосе ее уже звенела та тонкая сухая ирония, которая появлялась у нее всегда, когда боль приходилось прикрывать словами.

— Видимо, ему очень понравились свобода и права людей в том мире, раз он решил там остаться, — сказала она.

Я посмотрел на нее. А она — не на меня, а куда-то мимо, будто снова видела не кухню, не меня, не Эйдана, а другой берег своей жизни.

— Там, откуда я, — продолжила она уже тише, — мужчин не учат, что женщина — это полезное приложение к роду, дому и правильному браку. И если Костя попал туда из этого мира, я, честно говоря, совсем не удивлена, что обратно он не рвался.

Эйдан на секунду прикрыл глаза. Не обиделся на эти слова. Скорее принял их как нечто давно заслуженное этим миром.

— Расскажите, — сказал он ей неожиданно мягко. — Как вы встретились.

Я должен был бы почувствовать раздражение. Или хотя бы нетерпение. Потому что сидеть и слушать, как женщина, которую я люблю, рассказывает о другом мужчине, — не та утренняя участь, которую я бы сам себе выбрал. Но вместо этого я поймал себя на другом: мне нужно было это услышать. Не для того, чтобы мучить себя. Для того, чтобы наконец увидеть Константина не только в старом портрете и семейных воспоминаниях, а в той жизни, которую он прожил без нас.

Алина усмехнулась едва заметно. Грустно. Почти тепло.

— С танго, — сказала она. — Все началось с танго.

И дальше рассказала.

Про Сочи. Про вечер. Про бывший Дом культуры. Про красное платье. Про то, как искала партнера и уже почти собралась пригласить кого-нибудь сама, когда к ней подошел высокий темноволосый мужчина в черном костюме с бабочкой. Про то, как он протянул руку и спросил, потанцует ли она. Про первый танец. Про второй. Про третий. Про то, как он вел ее — слишком точно, слишком уверенно, слишком правильно, и от этого она сразу почувствовала, что пропадает.

Я слушал и понимал то, чего, возможно, не должен был понимать.

Константин и здесь, и там оставался собой.

Даже в танце.

Даже в способе смотреть на женщину.

Даже в умении не брать лишних слов, если все главное уже сказано ладонью на спине, взглядом, шагом, паузой между музыкой и дыханием.

Алина рассказывала о сережке, оставленной на столе, о побеге, о набережной, о том, как он нашел ее на следующий день и назвал Золушкой. Рассказывала без внешней слезливости, без попытки кого-то впечатлить глубиной чувства, и именно поэтому каждое ее слово ложилось тяжелее, чем если бы она плакала.