Книга Чародеи. Антрацитовый час, страница 109 – Делла Фокс

Ладони стали холодными и липкими, в желудок будто бухнулся огромный ком снега. Мне стало казаться, что сейчас произойдёт что-то страшное – рядом материализуется монстр, или обрушатся стены дома, или ещё чего. Пошатываясь, я дошла до кухни и открыла дверцу верхнего шкафа. Это получилось не с первого раза. При попытке щелчком пальцев зажечь огонь я чуть не спалила кухонное полотенце – пришлось воспользоваться зажигалкой.

Стук секундной стрелки часов стал невыносимо громким и чуть не оглушил меня, когда я заливала кипятком пакетик с ромашковым чаем. Вода обожгла язык и плеснулась на трясущиеся руки, которыми я пыталась удержать кружку.

Надежда, что какие-то простые привычные ритуалы вернут моё сознание в состояние покоя, погасла, как кончик жёлтого вафельного полотенца. Опираясь о стену у раковины, я сползла на пол.

Сердце то безжалостно выдавливало грудную клетку, заходясь непрерывным, ритмичным стуком, то зловеще запиналось и замолкало. Обстановка, от потолка до обоев и светло-коричневого коврика, на котором я лежала, казалась мне уродливой и незнакомой, а моя жизнь – бестолковой и абсолютно бессмысленной.

Словно перед смертью, в голове мелькала череда картинок-слайдов из разных периодов жизни. На ум приходили исключительно чужие, равнодушные люди и случайные прохожие, в чьих глазах всё моё существование, все мои скрупулёзно собранные воспоминания оказывались никому не нужным мусором.

Мне казалось, что ни один мой поступок не значим, что моё биение сердца никому не слышно. Что каждый вздох похож на бумажный самолётик, брошенный под рельсы грузового поезда, который едет на полном ходу в незнакомое место.

Первое время все рутинные дела я совершала по привычке. Меня словно поглотил плотный вакуум – мозг пытался отгонять страшные мысли, удерживать внимание на каких-то мелочах.

Регины больше нет.

Её нет на земле, в нашем земном мире. Она не ворвётся в мою комнату, не будет радоваться или грустить, не пойдёт под венец, не разругается со мной вдрызг, не состарится и не умрёт – потому что она уже умерла. Её похоронили в маленьком деревянном гробу.

У меня началась истерика. Неделю я просто выла в голос – кажется, вся моя хрущёвка притихла, упыри и прочие обитатели дома хранили такое странное, солидарное молчание, что издалека был слышен лишь шум нечарских автомагистралей.

Первые дни припадки настигали каждый час – наши общие воспоминания связывал человеческий, до боли простой быт, и я то и дело рыдала, когда брала полотенце или мыла посуду. Это стало странным ритуалом – я остервенело, часами намывала её руками, без магии, чтобы вспомнить себя до Сорроса, себя другую – тихую, обычную.

Казалось, что этот дикий поворот сюжетной линии моей жизни с Региной – просто чья-то издевательская шутка, что вот-вот она позвонит мне, скинет видео, постучится в дверь.

В груди будто пробили дыру, вырвали кусок души – я вспоминала совет Ларисы Ивановны, что долго плакать нельзя, что слёзы забирают силу, что каждый раз нужно обращаться к источнику, чтобы наполниться, но я ничего не могла с собой поделать.

Стадии горя смиренно сменяли друг друга – я не верила в их существование, пока они не застигали меня врасплох. Отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие. Принятие пока не наступило, и я зависла где-то между гневом и депрессией.