Книга Фрейлина поневоле, страница 127 – Алексей Фирсов

Мы ехали по осеннему лесу, смеясь до слез, словно две девчонки, сбежавшие с урока. И где-то там, за деревьями, мелькал зеленый кафтан егеря Митрофана — моего маленького, грубого секрета, напоминающего о том, что под шелками и корсетами в этом веке скрывались самые настоящие, неприрученные страсти.

Глава 62. Слухи на конюшне и сладкое наваждение

Осенняя охота отгремела, оставив после себя ворох светских сплетен, горы подстреленной дичи и странный, тревожный след в моей душе.

Выдуманная история о поцелуе егеря Митрофана в лесу, которую я так залихватски преподнесла Амалии ради забавы, сыграла со мной злую шутку. Наш разум — коварный режиссер. Стоило мне один раз облечь эту мимолетную прошлогоднюю фантазию в слова, как она обрела плоть и кровь. Теперь я вспоминала этот мнимый поцелуй то и дело: и за утренним туалетом, когда Прасковья расчесывала мои волосы, и во время скучных докладов в Эрмитаже, и даже ночью, когда за окнами шумел холодный петербургский дождь. В моих мыслях этот дикарь в зеленом кафтане прижимал меня к шероховатой коре дуба, его жесткая щетина колола мне губы, а отголосок этого адреналина заставлял сердце биться чаще.

Я, Алиса из двадцать первого века, прекрасно понимала: это был чистой воды психологический перенос. Мне, зажатой в тиски между шпионскими обязательствами перед Потёмкиным, холодным предательством Куракина и приторной нежностью Джеймса Гарриса, отчаянно требовалось что-то первобытное, простое и опасное. Митрофан стал моим запретным плодом.

В конце концов, прагматизм победил замешательство. Если этот человек вызывает у меня столько мыслей, я должна знать, кто он такой на самом деле. В моем шпионском арсенале не должно быть белых пятен.

Вечером, когда Зимний дворец погрузился в сон, я вызвала к себе Прасковью. Горничная вошла тихо, поправляя кружевной чепец, и преданно уставилась на меня своими круглыми глазами. За месяцы службы она доказала свою абсолютную верность: золото, которым я ее осыпала после карточных выигрышей, сделало ее моей личной Тайной канцелярией.

— Паша, — тихо произнесла я, откладывая в сторону французский роман в сафьяновом переплете. — Мне нужно, чтобы ты кое-что разузнала. Но так, чтобы ни одна живая душа при дворе, особенно соглядатаи Светлейшего князя, об этом не проведала. Скрытно, понимаешь?

— Понимаю, барышня, — испуганно, но решительно зашептала Прасковья, прижимая руки к фартуку. — Кого прикажете выведать?

— Среди дворцовых егерей и псарей есть один человек. Зовут Митрофаном. Высокий, широкоплечий, черноволосый. Узнай, чей он крепостной, откуда взялся при дворе, чем дышит, с кем водится и нет ли за ним каких грешков. Только упаси тебя Бог спрашивать напрямую у старших егерей.

Прасковья хитро прищурилась, мгновенно сообразив, как завертеть это дело. У крепостных девок были свои, невидимые для господ каналы связи.

— Всё сделаю в лучшем виде, Аннушка, — ласково мурлыкнула она. — У меня племянник на императорской конюшне подмастерьем служит, а кума на кухне для челяди кашеварит. Завтра же вечерком зайду к ним на чарку сбитня, поспрашиваю невзначай, словно к слову пришлось. Никто и не подумает, что это от вас ниточка тянется.

— Вот и умница, — я протянула ей тяжелую серебряную монету. — Купи племяннику гостинцев. И помни: язык за зубами — целее голова.