Книга Фрейлина поневоле, страница 102 – Алексей Фирсов

— Поднимись, Аннушка, не нужно коленопреклонений, — мягко произнесла Государыня, но ее голос вдруг обрел ту самую звенящую, непреклонную сталь. — Ты умна, ты верна мне, и негоже моей любимой фрейлине ходить в бесприданницах. Но не спеши изливать благодарности, дитя мое.

Она откинулась на спинку кресла, и на ее губах расцвела загадочная, обещающая бурю улыбка.

— Поблагодаришь, когда я найду тебе хорошего мужа.

Воздух в комнате словно разом потяжелел. Моя улыбка застыла, превратившись в фальшивую маску. Внутри всё сковал ледяной ужас.Мужа.Она не оставила эту мысль. После расстроенной помолвки с Голицыным, после шпионских игр с английским послом и отъезда Куракина в Париж, Императрица всё еще держала в руках мою судьбу как главный козырь.

Даруя мне богатство, она лишь поднимала мою ставку на политическом рынке. Из нищей сироты Одоевской я превратилась в невесту высшего ранга, которой можно наградить верного генерала, укротить строптивого сенатора или связать узами преданности нужный клан.

— Я… я буду покорна вашей воле, Матушка, — выдавила я из себя, низко кланяясь, чтобы скрыть вспыхнувший в глазах страх.

— Вот и славно, — кивнула Екатерина, возвращаясь к своим бумагам. — А пока ступай. Напиши приказчику в Тамбов, пусть пришлет тебе отчет. Земля должна приносить доход, а не просто числиться на бумаге.

Я выходила из кабинета на негнущихся ногах. В кармане платья лежал указ на пятьсот крепостных душ, а над головой снова заносился невидимый топор принудительного брака. Моя золотая клетка стала еще просторнее и роскошнее, но двери в ней захлопнулись с оглушительным, пугающим стуком. Время играло против меня, и если Александр не вернется из своего бриллиантового парижского изгнания в ближайшее время, Екатерина выберет мне супруга, от которого меня не спасет ни один Потёмкин.

Глава 47. Крымский гамбит и золото мурз

Зеленое сукно ломберного стола казалось полем боя, на котором я планомерно и безжалостно уничтожала своих противников. Салон Зорича тонул в сизом табачном дыму, шуме голосов и резком, сухом стуке карт. Но главным звуком этого вечера был тихий, хрустальный звон крошечных золотых монет.

— Прикуп, — холодно обронил сенатор Нарышкин, сидевший напротив меня. Его холеные пальцы заметно дрожали.

Я лениво скользнула взглядом по своей карте. Тройка. Банкомет выжидающе посмотрел на меня. Настала моя очередь. Я мягко постучала ногтем по сукну: — Себе.

Карта легла рубашкой вверх. Я перевернула ее. Шестерка. В сумме — чистая, безупречная девятка.

— Макао! — выдохнул кто-то за моей спиной.

По залу пронесся гул разочарования и зависти. Чистое «макао» с первой раздачи! По правилам, введенным Государыней, мой выигрыш увеличивался в тройном размере. Нарышкин побледнел, его пудреный парик чуть сдвинулся набок. Крупье со вздохом пододвинул ко мне огромную, сияющую гору золота. Крошечные дворцовые полтины весом всего в две трети грамма послушно легли к моим рукам. В этот вечер удача не просто улыбалась мне — она служила мне, как покорная рабыня, ведомая математическим расчетом моего ума из двадцать первого века.

Сгребая монеты в тяжелые холщовые мешки, я поймала на себе яростный взгляд Семена Зорича. Сам фаворит сегодня продулся в пух и прах, и мой хладнокровный триумф явно действовал ему на нервы. Но мне было плевать. Игра была окончена.