Книга С любовью, твоя злодейка, страница 42 – Виктория Аэтри

— Доброе утро, Флория. А мы вот решили присоединиться к твоему завтраку, не возражаешь? – одарив меня тёплой и очень светлой улыбкой, поинтересовался главный кошмар моей жизни.

В растерянности я кивнула, надеясь, что этот жест вполне сойдёт за знак согласия.

— Ну вот и замечательно, – ещё шире улыбнулся герцог, по-хозяйски располагаясь во главе стола. – Мы с Арзаном так и не успели тебя как следует поблагодарить за спасение. Думаю, самое время, чтобы исправить эту оплошность, верно, сын?

А малыш, сиявший словно маленькое солнышко, после этих слов неожиданно спружинил в сильных отцовских руках и с радостным, доверчивым гуканьем потянулся ко мне своими маленькими ручонками, словно я была самым дорогим и желанным человеком на свете. И в этот миг все страхи, все сомнения и вся боль отступили, уступив место теплу, что разлилось в моей душе согревающей, целительной волной.

Эдвард

Тот наш совместный завтрак, который я спонтанно устроил в покоях Флории, будто окончательно разрушил стену отчуждения, что возвели между нами её коварное предательство и моё упрямое нежелание смириться с ним. Справедливости ради, эту стену, а вернее – ледяную глыбу, я сам годами взращивал в своей груди, подпитывая этот холод своими ненавистью и отчаянием.

Но теперь я не чувствовал в себе сил, чтобы продолжать и дальше ненавидеть Флорию… мою Флорию, мою коварную возлюбленную, мою беглянку, которую думал, что не увижу больше никогда. Но судьба распорядилась по-своему.

И должен сказать, что лично я рад был тем затейливым хитросплетениям судьбы, которые – пусть и таким вот, довольно противоречивым способом – снова привели Флорию к порогу моего замка. Потому что теперь, стена враждебности, выросшая между нами за годы разлуки, не то чтобы рухнула полностью – нет, и груда камней и сомнений всё ещё лежала у наших ног, но сквозь брешь уже пробивался свет.

Со дня нашего совместного завтрака мы стали больше времени проводить вместе – вот так, собирались втроём или за утренней трапезой, или за обеденной, если малыш Арзан не спал. Мне нравилось наблюдать за тем, как Флория общалась с нашим сыном.

Было видно, что оба они нуждались в обществе друг друга. Арзан, обычно сдержанный и немного настороженный с чужими, в присутствии Флории заметно оживлялся. Он лепетал что-то на своём тайном языке, протягивал к ней руки, а она смотрела на него с такой щемящей душу нежностью, что у меня перехватывало дыхание.

Флория всей душой тянулась навстречу нашему сыну – это были искренние эмоции, такое невозможно сыграть специально. В её глазах, когда она смотрела на ребёнка, мне виделась ещё и какая-то горькая радость, словно она обрела самое дорогое сокровище, уже простившись с ним навсегда.

И видят небеса: никто в мире не способен был желать продления этой хрупкой идиллии больше, чем я сам. Смотреть на Флорию, склонившуюся над колыбелью, слышать её тихое, пока ещё хриплое бормотание, когда она пыталась напевать ему старые колыбельные… это было одновременно и бальзамом для моей израненной души, и новым видом пытки.

Но прошлое – такое запутанное и далеко не однозначное – оно всё никак не отпускало. И дело было уже даже не в моём упорном нежелании отпускать это прошлое. Я-то готов был дать нам с Флорией ещё один шанс. Готов был зарыть топор войны, который всё это время был занесён над её хрупкой шеей. Но вот сама она как раз-таки не очень демонстрировала свою готовность к сотрудничеству.