Книга Лотос и роза, страница 154 – Марья Зеленая

А Виктория — иноземка с золотыми волосами, бывшая наложница мертвого царя — станет первой жертвой. Обвинят в смерти Хуна, в колдовстве, в чем угодно. Разъяренная толпа разорвет ее на куски.

Это не спасение. Это смерть. Ее смерть.

Мысль об убийстве Небесного Царя погасла как искра, упавшая в воду.

На ее место пришла новая. Проще. Темнее.

Способ, который знал каждый воин, когда плен хуже смерти. Лезвием по горлу. Вспышка боли, горячая кровь. Потом пустота.

Не надо больше терзаться виной, что жжет изнутри. Не надо мучиться, зная, что сам привел ее в ловушку.

Если я не могу ее спасти, зачем мне жить?

Вопрос был честным. Страшным в своей простоте.

Но тут перед внутренним взором встал учитель из монастыря. Лицо, изрезанное морщинами, как древняя кора. Глаза добрые, но строгие, видящие насквозь.

«Иногда самоубийство — это путь чести, Юньфэй. Когда нет другого выбора. Но чаще — это путь трусости. Бегство от боли. От ответственности. От долга».

Если я убью себя — что будет с ней?

Виктория останется одна. Среди чужих, не знающая обычаев, не понимающая языка. Будет ждать. Надеяться. Верить, что он ищет способ ее спасти.

А он сбежал в небытие, оставив ее наедине с безумцем.

Кулаки медленно разжались под одеялом.

Нет. Я не сдамся. Я найду способ. Должен найти.

Пока дышит — он будет искать.

Пока бьется сердце — будет сражаться.

* * *

К часу Кролика, когда первые проблески света пробились между досками барака, Лян все еще не спал. Лежал на спине, смотрел в потолок. Глаза жгло от бессонницы, но закрыть их не мог.

Смятение ушло. Осталась только цель.

На рассвете барак заполнил звон дребезжащего гонга. Солдаты зашевелились на нарах. Застонали, потянулись, сонно выругались. Кто-то закашлялся, кто-то сплюнул на пол. Обычное утро — еще один день в бесконечной череде одинаковых дней.

Лян поднялся. От недосыпа закружилась голова, но разум был острым, как заточенный клинок.

Надел куртку, завязал пояс, нащупал мешочек Мэйхуа на привычном месте. Мягкая ткань под пальцами на мгновение успокоила. Вышел во двор вместе с остальными.

Построение. Молитва. Разминка.

Новобранцы путались в позициях, сбивались с ритма. Лян подходил к каждому, поправлял.

— Ноги шире. Ближе к земле. Дыши животом, а не грудью.

Показывал движение сам — медленно, четко, разбивая на элементы. Юнец пытался повторить, снова делал неправильно.

— Еще раз, — терпеливо говорил Лян.

Но мысли витали в другом месте.Где она сейчас? Что с ней делают? Испугана? Плачет?

В обеденный перерыв Лян подошел к командиру:

— Разрешите отлучиться. Личное дело.

— Иди.

Лян пошел ко дворцу. Стражники у ворот преградили путь копьями:

— Стой. Что надо?

Он достал из-за пояса клочок бумаги. Короткая записка на английском: «Преподобный, мне нужно срочно с вами поговорить. Юньфэй»

— У меня послание заморскому проповеднику. — Протянул листок. — Важное.

Стражник взял бумагу, посмотрел на иноземные закорючки, нахмурился:

— Я тебе не нанимался, бумажки носить.

Лян достал из кармана несколько медяков. Протянул.

— Брат, передай, пожалуйста. Очень важно.

Стражник посмотрел на монеты, потом на Ляна. Колебался. Его напарник хмыкнул:

— Бери уже. Чего тянешь?

Тот взял монеты, спрятал за пояс:

— Ладно. Передам.

— Спасибо, брат. Я приду завтра. Узнаю ответ.