Книга Лотос и роза, страница 141 – Марья Зеленая

Дождавшись своей очереди, протянул миску.

Плюх!

Жидкая каша — больше воды, чем риса, горстка квашеной капусты. Раздатчик отвернулся, уже накладывая следующему.

Лян обвел глазами ряды.

Солдаты ели молча, хмуро пригнувшись над мисками, будто боялись, что кто-то отнимет эти жалкие крохи.

Неподалеку пробормотали:

— Вчера было больше... точно больше...

Сосед толкнул его локтем в бок — замолчи!

Лян сел на край скамьи, подцепил палочками комок каши. Пресная, почти безвкусная — старый отсыревший рис. Отпил жижу прямо из миски — мутная вода с привкусом золы. Разжевал жесткую капусту.

Вглядывался в лица вокруг. Незнакомые. Все незнакомые. Напротив — молодой, щуплый, впалые щеки. Справа — старше, с оспинами на лице, ест жадно, облизывает палочки. Слева — вообще не ест, просто сидит, уткнувшись в миску пустым взглядом.

Где они? Те, с кем стоял в одном строю?

Взгляд скользнул дальше, зацепился за профиль у дальнего стола.

Шрам .

Длинный, побелевший от времени, от виска к подбородку. След сабельного удара, полученного под Янчжоу пять лет назад. Лян помнил тот день — крик, кровь, помнил, как тащил товарища с поля боя, зажимая рану ладонью.

Ван Тао.

Единственное знакомое лицо за два дня.

Лян встал, взял миску, подошел сбоку. Остановился.

— Брат Ван?

Тот обернулся. Медленно, настороженно, явно не ожидая ничего хорошего.

Застыл на мгновение. Потом лицо расплылось в улыбке.

— Брат Лян? — Ван Тао вскочил, хлопнул Ляна по плечу. — Живой! Глазам не верю!

Лицо товарища изменилось за прошедшие годы. Морщины врезались глубже, щеки ввалились, глаза запали в глазницы. Лишь шрам все тот же.

— Живой, — ответил Лян.

— Я думал... — Ван Тао потряс головой, будто прогоняя видение. — Думал, тебя уже нет. Слышал, пропал под Сучжоу. Думал, убили.

— Не убили. — Лян сел напротив, поставил миску. — Был в Шанхае. Выполнял поручение.

Ван Тао опустился обратно на скамью.

— Что делаешь здесь? Почему вернулся?

— Миссия закончилась. А здесь что новенького? Как живется?

Приятель нервно оглянулся по сторонам.

— Расскажу. Только не здесь. — Наклонился, делая вид, что поправляет обувь, быстро шепнул: — Вечером у старого колодца. Помнишь, где это?

Лян кивнул.

— Приходи после вечерней молитвы. — Ван Тао встал из-за стола. — Там и поговорим.

Он пошел к выходу. Растворился в толпе солдат, текущей к дверям.

Лян остался один. Сидел, смотрел в пустую миску.

Вечером узнаю, во что превратился рай на земле.

* * *

Лян шел вдоль стены, держась в тенях. На башнях перекликались часовые, их голоса приглушались туманом, поднявшемся с реки.

Старый колодец нашелся там, где и помнил — в закутке, заросшем боярышником и бурьяном. Каменное кольцо наполовину осыпалось, деревянный навес покосился.

Ван Тао уже сидел на краю колодца. Услышав шаги, повернул голову и молча кивнул.

Лян подошел, сел рядом. Камень под ладонью был шершавым, влажным от вечерней росы. Из глубины колодца поднималась сырость, запах затхлой воды, чего-то, гниющего на дне.

— Три года... — заговорил Ван Тао. — Три года, как ты уехал в Шанхай. Помнишь, каким здесь все было?

Лян кивнул.

— Мы тогда верили. — Приятель смотрел в темноту перед собой. — Небесное Царство. Никаких господ, никаких рабов. Хун Сюцюань говорил — построим рай на земле, где все равны перед Небесным Отцом.