Книга Лотос и роза, страница 122 – Марья Зеленая

Не говорила ничего. Шла, стиснув зубы.

Гордая. Не хочет показаться обузой.

Лян услышал воду раньше, чем увидел. Деревья расступились — и открылась поляна: водопад падал с уступа в небольшой пруд, камни блестели от брызг. Он осмотрелся. Открытое место, хороший обзор, рядом вода. Лучше не найти.

— Привал.

Виктория выдохнула с явным облегчением и шагнула с тропы. Села на замшелое бревно, потянулась к левой ступне — и вскинула глаза.

Увидела, что Лян смотрит на нее, и замерла. Выпрямилась — слишком поспешно.

— Что с ногой? — без обиняков спросил он.

Виктория смутилась. Было видно, что ее подмывает сказать: «ничего».

— Заноза, — выдавила она наконец. — Пустяки.

— Покажите.

— Право же, не нужно…

— Если загноится, завтра не сможете идти.

Она смотрела на него какое-то время, потом отвела взгляд.

— Хорошо.

Лян опустился перед ней на колени. Она скинула туфлю и протянула ногу — не глядя на него. Щеки пылали, пальцы стиснуты в кулаки.

Он взял ее ступню в ладони.

И застыл.

Тонкие косточки, мягкая теплая кожа, немного влажная от пота. Он осторожно смахнул прилипшие к подошве травинки.

Им с Мэйхуа было лет по восемь. Как-то поздним вечером сестра потянула его за рукав. «Пойдем, что-то покажу». Они прокрались к родительской комнате, прильнули к краю ширмы.

Отец сидел на кане при свете свечи. Мать лежала рядом, прикрытая одеялом. Он держал ее ногу в руках — бережно, как держат хрупкий фарфор. И медленно, почти благоговейно гладил крошечную ступню, затянутую в шелковый башмачок.

Ляну вдруг стало неловко и жарко. Он потянул сестру назад. Она упиралась, но он одержал верх.

Потом он вырос — и узнал слова для того, что увидел. В винных домах, когда сидел и ждал нужного человека, часто слышал разговоры за соседними столами:

«У вдовы из третьего переулка ножки такие маленькие, три цуня, не больше! Я как следы на снегу увидал — у меня встал, хоть гвозди забивай».

Другой подхватывал, толкая локтем:

«А знаете певичку из чайного дома у Старого моста? Она как ножкой ступила, я чуть в штаны не выпустил прямо там».

«Эти крошечные ступни — чистый опиум для мужчины», — заключал третий.

Поэты же возвышенно воспевали:

«Золотые лотосы в три цуня, изогнутые, как серп молодого месяца, ступают по утренней росе — и весь сад замирает, лилии склоняют головы в почтении, а сердце влюбленного тает, как лед под дыханьем весны».

Сейчас же в его ладонях лежала ступня — такая, о которой ни один китайский поэт не сложил бы стихов.

Большая — по меркам, в которых он вырос. Никакого лотоса, никакого полумесяца — просто живая, неискалеченная нога. Ровные розовые пальцы, округлая пятка, естественный мягкий свод, горячий от долгого дня.

«Красивая», — неожиданно подумал Лян.

Он заставил себя перевести взгляд на подушечку под большим пальцем. Заноза сидела глубоко, кожа вокруг припухла и покраснела.

Достал иглу, протер рисовой водкой. Предупредил:

— Не двигайтесь.

— Хорошо, — отозвалась Виктория, все так же не поднимая глаз.

Он крепче перехватил ее ступню и осторожно подцепил занозу кончиком иглы.

Ее пальчики поджались — судорожно, непроизвольно. Лян ощутил, как ци горячей волной поднимается в животе. Стиснул зубы. Задержал дыхание, пытаясь погасить этот жар.

Заноза вышла с крошечной каплей крови.

Все.