Книга Пленница аскадцев. Цена свободы, страница 8 – Алена Бондар, Карина Рин

— Спит, что ли? — бубню себе под нос.

Толкаю дверь, и она открывается. Ухмыляюсь, а когда вижу на шкуре лежащего голого брата, а справа девушку, которая закинула ногу ему на поясницу, а слева ещё двоих, понимаю, что стучать было бесполезно.

Вокруг ещё валяются бутылки от эля, перевёрнутые чаши, одежда вперемешку со шкурами. Хмыкаю, подхожу к старшему брату и пинаю его в ногу.

Он что-то бурчит, но не просыпается.

Ну ты сам напросился. Нахожу на кухне деревянное ведро и, выйдя на улицу, набрав из колодца воды, захожу обратно. И щедро поливаю их ледяной, бодрящей водой.

— Кто посмел⁈ — вопит Касар, подрываясь с пола, путаясь в шкурах и чужих руках.

И как только он фокусирует на мне пьяный взгляд, мутный и злой, собираю его одежду и вручаю ему в руки. Девушки тоже просыпаются, кто с визгом, кто с сонным смешком, и торопливо прикрываются тем, что находят под рукой. В избе пахнет элем, потом и вчерашним безрассудством.

— Ты что, совсем уже бессмертный⁈ — наезжает он.

— Тебя отец ждёт, — скалюсь в ответ. — Вообще-то собрание уже началось.

Брат нехотя начинает, не спеша, одеваться, явно надеясь, что я сейчас передумаю и отстану. Но я никуда не ухожу, стою и смотрю, пока он ворчит себе под нос.

— И вообще-то я не твой тралл, чтобы тебя будить, — показываю взглядом, как далеко он может засунуть своё недовольство.

И, не дожидаясь его, выхожу из избы. Мороз тут же кусает лицо, дыхание вырывается облачками пара. А он показывается через пару минут, уже одетый.

Сразу щурит глаза от солнца и спрашивает:

— А может, вначале похмелимся?

И такая надежда в его голосе мелькает, почти детская, что я с удовольствием обламываю его.

— Вон снег, — киваю, показывая, что опохмела тут много.

И он, поняв, что времени в обрез, зло выдыхает, натирает лицо снегом до покраснения и мы идём в общий дом на собрание.

— Что? — спрашивает брат, когда ловит мой недовольный взгляд. — Ты что, обиделся, что вчерашняя светловолосая пошла ко мне? — усмехается он, явно нарочно.

— Да плевать мне на ту светловолосую. У меня есть женщина мечты, — отвечаю как есть, не сводя взгляда с дверей общего дома. — Которую я рано или поздно заполучу, — с воодушевлением заканчиваю.

— Ага, — хмыкает брат. — Ты не забывай, что вместе с ней ты получишь смертный приговор. Тебе отрубят голову в лучшем случае, а в худшем сделают кровавого орла.

На это ответить нечего. Он прав.

Но я не могу на неё не смотреть и не хотеть забрать себе. И когда мы возвращаемся на собрание, взгляд сам собой устремляется к молодой жене конунга.

Она, как молодая орлица, красива, упряма, с гордо поднятой головой. А он — как медведь на склоне лет, тяжёлый, суровый и грубый, будто высеченный из камня.

Зачем она ему? Он же даже оценить её по достоинству не может. Возраст не позволит.

— Не пялься так, — бросает нервно Касар. — Я отсюда хочу уйти живым, — добавляет тише, чтобы не привлекать к нам внимание.

А мой взгляд против воли кружит: от неё — по залу и опять к ней, будто тянет обратно силой, сильнее здравого смысла.

— Просто прошло три зимы с последней нашей встречи. И скажу честно, — тяжело вздыхаю, — за это время она похорошела.

— А ты поглупел, — хмыкает брат.

И в этот момент к нам подходит отец, и я увожу взгляд, чтобы он не заметил моих гляделок, не увидел того, что слишком легко может обернуться бедой.