Книга Рождество по-драконьи. Лучшие враги, страница 192 – Леси Филеберт

— Знаешь... Я строил свою жизнь, как крепость. Каждый камень — долг, каждый бастион — дисциплина, каждая стража — контроль. Я думал, это делает меня непобедимым, непробиваемым. А ты... Ты оказалась тихим рассветом, который проникает сквозь самые узкие бойницы и растворяет самый прочный иней на стенах изнутри. И я понял, что самые неприступные крепости падают не от осады. Они тают от тепла. И я, кажется... сдаюсь, — усмехнулся Лукас. — Без боя. И это самая сладкая капитуляция в моей жизни, потому что сдаюсь я — тебе.

Он снова поцеловал меня, словно подкрепляя свои слова поцелуем, и я тоже поняла, что я — сдалась. Сдалась этому теплу, этой тишине, этому мужчине, который видел во мне не принцессу, не проблемную адептку, а девушку, к которой тянет неимоверно. И так на всё вокруг стало резко плевать... Я обнимала Лукаса, отзывалась на его поцелуи и думала о том, что пусть этот мир рухнет хоть завтра, но в эту минуту наши объятья были моей самой сокровенной победой и самым сладким поражением одновременно. Просто нужно было найти в себе смелость это признать. Хотя бы про себя.

— Ты тоже — мой рассвет, — шепнула я где-то в промежутках между поцелуями.

И я не позволю нам погаснуть!

Я — Родингер. А значит, я найду возможность и дальше сливаться нашему внутреннему свету.

В этот раз рана заживала тяжелее, лекари недоумевали, почему так происходит, а вот у меня вопросов не было: иллюзорный двойник ранил меня Арханским Лепестком, причем в очень такой легкой форме, демоверсии настоящего Лепестка, я бы сказала. Ударь она сразу в полную силу, от меня и мокрого места бы не осталось, но двойник играла со мной, и это позволило мне выжить. Хотя Арханский Лепесток — это заклинание сокрушительной мощи, с очень широким спектром действия. И с очень, очень тяжело заживающими ранами, что я сейчас и наблюдала на себе.

Думаю, мне помогала регенерировать только магия Лукаса... Вряд ли он понимал, что делился со мной силой этой ночью, когда я лежала в полубредовом состоянии, с высокой температурой, и держал меня за руку. Он не призна́ется в этом, но я помнила ощущение его ауры рядом, а рука до сих пор хранила тепло его магии. Кажется, меня лечила скорее истинная связь, чем лекарская помощь.

В общем, на следующий день меня, ослабшую после ночной лихорадки, никуда на занятия не выпустили, конечно, и я лежала на больничной койке, свернувшись калачиком и слушая успокаивающие речи Зигорры.

И именно в этом состоянии полудрёмы, когда боль отступала под действием зелий, а мысли плыли вязко и медленно, снаружи снова подозрительно загрохотало, а в академии раздался вой сирены.

Снежная Буря.

Знакомый, леденящий душу рёв грифонов прорвался сквозь толстые стены лечебницы, дрожали стекла в узких окнах, суетились лекари, проверяя замки и заслоны. Всё тело мгновенно напряглось, а в груди, поверх боли от переломов, вспыхнул знакомый ответный зов дракона.

Зигорра проснулась мгновенно. Не проснулась даже — а прям взорвалась, мигом заставив меня взбудоражиться, драконья сущность, дремлющая в глубине, отозвалась на крик грифонов яростным порывом.

Да вы издеваетесь, что ли?!

Ну мне вот только этого для полного счастья сейчас не хватало!..

В первый раз, во время той Бури, этот порыв едва не снёс крышу с моей психики. Я тогда металась, чувствуя, как меня рвёт на части изнутри: инстинкт требовал присоединиться к полёту, к охоте, к этой ледяной вакханалии, в то время как человеческий разум в ужасе цеплялся за землю.