Книга На высоте. Книга 2, страница 8 – Юлия Резник, Ника Юлианова

— Несвоевременный какой-то разговор, Кир…

— Согласна, да. Но его не я начала, не так ли? Поэтому все же давай условимся… Раз и навсегда. У тебя своя жизнь, у меня – своя. И в ней давно уже нет места прошлому.

Собрав остатки сил, я сделала шаг прочь от барной стойки, когда из арки, ведущей в лобби, вышел Горский. Увидев меня, он резко изменил направление. Подошел вплотную, обхватил макушку своей огромной мозолистой ладонью. Прошелся по лицу пристальным взглядом:

— Я ее жду, а она… бухает, – констатировал как будто бы с восхищением даже. Я ухмыльнулась. Осознание, что за нами наблюдает Перминов, согрело сердце.

— Мне надо было. Для храбрости.

— А храбрость тебе для чего? Ты вроде домой собралась.

— Чтобы извиниться? – прошептала я, поглаживая его пальцы. – Я наговорила много глупостей.

Гор

Она била метко. Довела меня до белого каления одним предложением. В лоб напомнив, кто оплачивает этот банкет. И все. У меня упало забрало. Я ушел, пряча руки в карманы, чтобы просто не свернуть ей шею. И было мне глубоко пофиг в моменте, что она осталась одна. До гостиницы было рукой подать – не заблудилась бы.

И только в номере, когда я немного остыл и смог как следует проанализировать наш разговор, максимально отстранившись от ситуации, пришло осознание, почему ее слова вызвали настолько бурную реакцию. Дело было вообще не в Кире, а в моем прошлом опыте. Махова кусалась, потому что устала, испугалась, почувствовала себя загнанной в угол. И это можно было понять, да… Но меня до дрожи взбесил тот факт, что она, сама того не осознавая, буквально слово в слово повторила излюбленный упрек Княжницкой. Той тоже всегда мерещилось, что мой интерес к ней носит исключительно денежный характер. В общем, одно к одному, и вот…

Я вышел на балкон. Провел ладонью по лицу. Сделал глубокий-глубокий вдох и бросил взгляд на часы. Кира задерживалась, и я начал волноваться. Но гребаное упрямство все еще удерживало меня на месте. Пять минут, десять, пятнадцать… Ладно, хрен с ней, с Княжницкой, почему меня так задели необдуманные слова Киры? Только ли потому, что я слышал их тысячу раз? Нет. Дело в том, что Махова мне казалась совершенно особенной. Не похожей ни на одну из тех женщин, которых я знал. Поэтому когда она выкатила мне те же самые набившие, б***ь, оскомину претензии, все во мне такое: «Э-э-э, чё?!» всколыхнулось.

И нет, не сказать, что я вообще о деньгах не думал. Думал, еще как. Потому что альпинизм для меня – не благотворительность. Это моя работа. Любимая? Да, кто ж спорит? Но все же работа. По крайней мере, в большинстве случаев, из которых, впрочем, случай с Маховой порядком так выбивался. Неужели она этого не понимала? Неужели не видела, что я рядом с ней – как гребаный павлин? Что я сам сдохну, а ее вытащу. Что меня от нее сильнее торкает, чем от восхождения на любой восьмитысячник.

А она – «деньги», млять. Да какой там?!

Я сжал зубы. Покосился еще раз на часы и, обругав себя на чем свет стоит, выскочил прочь из номера. Надо было дожить до тридцати пяти, взобраться на все более-менее стоящие вершины мира, чтобы признать, что ни одна из них не вызывала во мне такого желания их покорить, как эта чертова женщина.

Я обошел катящую тележку горничную и ткнул на кнопку лифта, испытывая нечеловеческую потребность увидеть Киру. Убедиться, что с ней все хорошо. И абсолютно по х**ну стало, даже если она так и не поняла, как меня задели ее слова. Мне не в лом было объяснить. Лишь бы только ее увидеть… Так я думал, пока еле тащился лифт, и когда бежал к выходу через лобби. А потом я почувствовал ее близкое присутствие, и в душе стало тепло и тихо.