Книга Сияние вечного пламени, страница 90 – Пенн Коул

— Ладно, ничего не в порядке, – согласилась я.

Элинор повесила голову:

— Простите, Ваше Величество. Я всем расскажу, что платье выбирала я, а не вы, и сложу с себя полномочия вашего советника.

— Ты сделала ее своим советником? – спросил Эмонн с соседнего дивана.

— Так и знал, что ты подслушиваешь, – буркнул Таран.

— Элинор – мой советник по вопросам культуры и придворной этики, – ответила я Эмонну.

Тот, прищурившись, уставился на безутешную кузину, словно увидел в ней новую угрозу.

— Культуры и придворной этики? – насмешливо переспросил Таран.

Я вскинула брови:

— Кузен Таран, у тебя есть какие-то возражения?

— Есть, но вслух я их не выскажу.

Я легонько потрепала его по щеке:

— А ты умнее, чем кажешься.

Таран зажал мою ладонь между своими и улыбнулся еще шире:

— Я и правда влюблен!

Я засмеялась и снова повернулась к Элинор:

— Во-первых, я просила звать меня Дием. Мы же подруги, помнишь? – Я ободряюще ей улыбнулась. – Во-вторых, ты точно не станешь брать вину на себя.

— Она должна это сделать, – пробурчал Лютер. – В таком вопросе она и должна была тебя проконсультировать.

— Не вмешивайся! – осадила принца я, и он нахмурился.

— Лютер прав, – проговорила Элинор. – Я подвела тебя. Я не достойна…

— Не смей заканчивать эту фразу! – воскликнула я. – Если кто в королевстве доказал, что достоин быть моим советником, то это ты, Элинор.

Лютер ощетинился.

— А как же я? – спросил Таран, надувая губы. – Я мог бы консультировать тебя… Я не знаю, в чем-нибудь.

— В пьянстве, – манерно растягивая слова, подсказал Эмонн. – В распутстве. В никчемничестве.

— Вот именно.

Проигнорировав перепалку братьев, я повернулась к Элинор.

— Ты сделала это нарочно? – спросила я.

— Конечно нет, – тихо ответила она.

— Сейчас ты поступила бы иначе?

— Да, клянусь.

— Получается, как советник ты стала лучше, потому что теперь ты станешь учитывать то, что прежде могла упустить?

Элинор изменилась в лице, сообразив, на что я намекаю. Она кивнула, и сквозь маску стыда пробилась слабая улыбка.

— Ну, тогда всё, забыли. Не хочу больше про это вспоминать. – Я повернулась к Лютеру и многозначительно на него взглянула. – Не знаю, как заведено у вас, но в среде, где росла я, не принято тыкать пальцем на совершившего непреднамеренную ошибку.

— Ты впрямь не понимаешь, как заведено у нас, в этом и проблема, – прорычал Лютер. – Ты королева, не прошедшая Оспаривание. Непреднамеренные ошибки могут стоить тебе жизни.

— Тогда хоть погибну красавицей в этом потрясающем платье. – Разозлившись, я перебросила волосы через плечо, подняла подол черного платья и закинула ногу на ногу.

Под шрамом, пересекавшим шею Лютера, проступила вена. Он поднялся и одернул камзол.

— Мне пора сказать надгробное слово, – холодно проговорил Лютер и направился к сцене.

Я нахмурилась, раздраженно сложив руки на груди.

Таран усмехнулся:

— Да здравствует королева!

Я начинала гадать, не меряют ли Потомки время годами собачьей жизни, потому что похороны, которые, как уверял Лютер, «продлятся максимум час», растянулись, как мне казалось, на три десятилетия.

Выступающие лились нескончаемым потоком, произносили слова уважения покойному королю, ни в одном из которых искренности не чувствовалось. Даже надгробная речь Лютера получилась сухой и бесстрастной, без намека на многогранные эмоции, с которыми он описывал их сложные отношения мне без свидетелей.