Книга Солнце на красном, страница 64 – Наталья Нежданова

— Ну вот, здесь нас никто не услышит!

— Не услышит? — переспрашиваю я.

— Ах да, ты ведь не знаешь, что у нас записывается абсолютно всё, и специальная программа анализирует слова и поведение каждого на предмет лжи! Если за кем-то такое обнаружится, производится расследование, и виновный в лучшем случае надолго, а то и навсегда, отстраняется от участия в любых советах и голосованиях.

Я просто оторопела.

Заметив выражение моего лица, Эя говорит:

— Но вы же с вашей телепатией вообще мысли читаете!

— Мы делаем это исключительно с согласия человека!

— Пойми, у нас нет другого выхода! Мы не можем допустить разложения наших общин! Мы просто не выживем, если начнутся конфликты, интриги, попытки создания иерархических структур с борьбой за власть. Нам не обойтись без выбраковки склонных к такому людей! И, кстати, вам абсолютно нечего опасаться, вы произвели на всех очень благоприятное впечатление! Вас даже к информаторию собираются допустить!

— Это, конечно, лестно, — довольно язвительно замечаю я, — но сам факт…

— Просто поставь себя на наше место! Что бы ты делала?

— Не знаю. А что вы подразумеваете под выбраковкой?

— Властолюбцев и прочих асоциалов выпускают на поверхность астероида в лёгком скафандре. Максимум полчаса, и всё.

— А если произойдёт ошибка? — ужасаюсь я.

— Это невозможно, у нас записывается абсолютно всё! Перед голосованием о выбраковке все всё тщательно изучают и взвешивают! И никто не имеет права воздержаться.

— А если это чей-то родственник?

— Ну и что! Это ничего не меняет! Раньше в поселениях было много гуманистов, они просто выгоняли провинившихся, снабжая их всем необходимым для выживания. И таким образом расплодили самых настоящих пиратов! Извини, Тэми, если хочешь, я расскажу тебе об этом потом со всеми подробностями, а сейчас у нас мало времени. Наше слишком долгое отсутствие будет выглядеть подозрительно.

Я хочу сказать тебе одну вещь. У меня есть ребенок. Дочь. И она тяжело больна. Ей уже год, а она не может ни двигаться, ни говорить. Только слегка сжимает пальцы на правой руке. Это единственный доступный для неё способ общения. Что касается интеллекта, никто не может толком оценить, насколько он сохранен.

Мы летали с ней в одно поселение, где есть довольно приличное медицинское оборудование, но даже там лишь развели руками. Это неизлечимо. В таких случаях у нас предусмотрена эвтаназия. Но я просто не могу на это пойти! Мия — единственное, что у меня осталось… от него.

Все осложняется ещё и тем, что мой отец — наш Согласующий, и должен быть абсолютно безукоризненным. А я бросаю на него тень своим нежеланием подчиниться установленному порядку. Разумом я понимаю, что её жизнь — лишь мучение, тем более тяжкое, если интеллект всё-таки сохранен, а её полная беспомощность рано или поздно приведёт к гибели.

Я осознаю, что у нас нет ни лишних ресурсов, ни времени у людей. У нас случаются аварии, выходит из строя оборудование, после одной мы две недели носили кислородные маски. А если вдруг нападение, или экстренная эвакуация? Тут может случиться всё, что угодно.

Она останавливается и вздыхает.

— Скажи, Тэми, как у вас поступают в таких ситуациях?

— Сейчас наши технологии позволяют полностью восстановить организм при любых болезнях или травмах, отвечаю я. — Но и до этого никто даже помыслить не мог о том, чтобы убивать больных! Наше мировоззрение, наша этика категорически запрещают эвтаназию. Ведь стоит только ступить на этот скользкий путь, как вместо напряжённого труда над преодолением тяжких недугов и страданий, вместо развития медицинских знаний и методов лечения заработает конвейер по уничтожению тех, кто претендует на наши ресурсы, время, комфорт.