Книга Мастерская попаданки, страница 20 – Ри Даль

Люди закричали от радости. Они ликовали, они жаждали узреть собственными глазами живое доказательство надежды. Они хотели спастись, они хотели жить. Они приветствовали меня, выкрикивали моё имя, кланялись и тянули ко мне раскрытые ладони.

— Слава Эйлин! Слава риардану! Слава Эйру! — от их криков у меня заложило уши.

Амулет горел так сильно, что я вскрикнула, но Бертрам не отпустил. Он потащил меня вперёд, к алтарю, его шаги были тяжёлыми и уверенными. Толпа расступилась, и я увидела, как старейшины подали знак. Толпа бесновала всё громче.

Двое мужчин в мантиях подошли, неся в руках венки — сплетённые из омелы и еловых веток, украшенные серебряными нитями. Один из них протянул венок Бертраму, другой — мне.

Все мгновенно затихли. Наступило полное безмолвие, даже ветер стих. Замолчали бараны, исчезли все звуки.

Сердце колотилось в груди, как птица, запертая в клетке, и каждая клетка моего тела дрожала — от страха, от неуверенности, от силы, что бурлила во мне, не давая покоя. Я больше не сомневалась, что эта сила реальна, что она течёт в моих венах, как река, пробуждающаяся после долгой зимы. Память Эйлин оставалась отрывочной, словно обломки корабля после шторма, но я чувствовала её присутствие — её боль, её гнев, её отчаяние. И всё же я знала: эта земля, Эйру, нуждается во мне. Опасность витала в воздухе, я ощущала её кожей, слышала в шёпоте ветра, видела в тревожных взглядах людей, окруживших нас кольцом.

Старейшина в мантии с капюшоном шагнул вперёд, его голос, хриплый и глубокий, разрезал тишину. Он поднял руки, и факелы вокруг алтаря вспыхнули ярче, отбрасывая длинные тени на камни.

— Да придёт союз, благословлённый Эйру! — провозгласил он, и толпа затаила дыхание. — Эйлин Келлахан и Бертрам О’Драйк, произнесите клятву, что свяжет ваши души в вечной любви и гармонии.

Бертрам выпрямился рядом со мной, его массивная фигура казалась ещё внушительнее в свете огней. Он повернулся ко мне, в его зелёных глазах горели потусторонние огни, а голос зазвучал, низкий и властный, заполняя собой всё пространство:

— Под звёздами, что видели рождение Эйру, я клянусь огнём своего сердца, что буду щитом для её детей, и пламенем, сжигающим тьму.

Я замерла, слова эхом отдавались в моей голове. Они были красивыми, древними, как сама эта земля, они завораживали и притягивали. Я знала, что обязана повторить, но поначалу горло у меня свело. Губы дрогнули, но я заставила себя говорить, голос мой дрожал, но звучал ясно:

— Под звёздами, что видели рождение Эйру, я клянусь огнём своего сердца, что буду щитом для её детей, и пламенем, сжигающим тьму.

Бертрам продолжил, его тон стал мягче, но всё ещё сохранял железную решимость:

— В бурях моря и дыхании ветра, я клянусь кровью своего рода, что буду верен тебе и не пощажу никого, кто покусится на твою жизнь.

Моё горло сжалось, но я повторила, чувствуя, как слова ложатся на меня, как тяжёлое покрывало.

— В бурях моря и дыхании ветра, я клянусь кровью своего рода, что буду верна тебе и не пощажу никого, кто покусится на твою жизнь.

Он сделал паузу, глядя мне в глаза, и я увидела в них не только гнев, но и что-то похожее на мольбу. Его следующий кусок клятвы был тише, почти интимным:

— Под Большой Луной, свидетельницей судеб, я клянусь душой своей, что буду хранителем твоим, и не предам ни в мысли, ни в поступке до конца дней.