Книга Калинова Усадьба, страница 67 – Алла Титова

А Катарина осталась сидеть у окна. Внутри неё медленно, но верно росло что-то новое. Холодное, твёрдое, как зимняя земля. Понимание: так дальше нельзя. Что-то надо менять. Только что и как — она пока не знала.

Но знала одно: если она ничего не изменит, то однажды просто перестанет быть. Не умрёт — исчезнет. Растворится в этом страхе, в этой боли, в этой пустоте. И никто даже не заметит.

Катарина ждала три дня.

Три дня, которые показались ей вечностью. Она приводила мысли в порядок, собирала слова, которые скажет. Перебирала их, как чётки, — каждое утро, каждый вечер, в бессонные ночи, когда Радослав храпел рядом, а она лежала, глядя в потолок, и считала трещины в балках. Надо было всё рассказать, ничего не утаить, но и не наговорить лишнего. Не ожесточить их против себя, но и не оставить им лазейки, чтобы отмахнуться.

Утром, когда Радослав уходил с отцом в поле — на прощание даже не взглянув на неё, только накинул тулуп и вышел, хлопнув дверью, — Катарина долго смотрела ему вслед из окна. Она прижимала ладонь к груди, чтобы унять стук сердца. За окном было серо, низкие тучи висели над самой землёй, и редкие снежинки кружились в холодном воздухе, падая на голые ветки калины. Ноябрь подходил к концу, и зима уже дышала в спину.

Она решилась.

Оделась в лучшее, что у неё было: тёмно-синий сарафан, расшитый по подолу серебряными нитями — приданое, которое мать копила годами, — рубаху с вышивкой, чистый платок. Причесалась, заплела косу туго, чтобы волосы не выбивались. Взяла с собой небольшой узелок — пирогов, которые сама напекла утром, для свекрови. Не с пустыми же руками идти, не с одним только горем.

Родители Радослава жили в той части усадьбы, куда Катарина заходила редко — только по праздникам да с поклонами. Сейчас она шла туда не как невестка, не как почтительная дочь, а как просительница. Как человек, которому больше не к кому идти. Ветер бросал в лицо колючие снежинки, дорожка под ногами была скользкой — ночью подморозило, — и она шла осторожно, стараясь не упасть, но мысли были далеко.

Мирослава встретила её в сенях. При виде невестки всплеснула руками, отложила вязание, которое держала в руках.

— Катаринушка! Ты чего одна? Случилось что?

— Поговорить надо, — ответила Катарина, и голос её дрогнул, хотя она сдерживалась изо всех сил. — С вами обоими. С тобой и с батюшкой.

Мирослава нахмурилась, в глазах её мелькнуло что-то — то ли тревога, то ли догадка. Но она посторонилась, пропуская невестку в горницу. Катарина шагнула через порог — и её накрыло теплом, запахом воска и сушёных трав. Здесь всё дышало покоем, основательностью, достатком. Тяжёлые дубовые лавки, чистые половики. И в центре, за столом, заваленным бумагами, — Богояр.

Он поднял голову при её появлении, отложил гусиное перо. Взгляд его, тяжёлый, хозяйский, скользнул по Катарине и задержался — что-то в её лице, видно, показалось ему необычным. Бледность, синие круги под глазами, руки, сжимающие край платка так, что побелели костяшки.

— Садись, — кивнул он на лавку. — Говори.

Катарина не села. Стояла посреди горницы, чувствуя, как подгибаются ноги, и слова застревали в горле. Но надо было. Иначе она задохнётся. Иначе однажды просто не встанет.

— Батюшка, — начала она, глядя прямо в глаза Богояру, и голос её, сначала тихий, становился твёрже с каждым словом. — Матушка... Я пришла за защитой.