Книга Калинова Усадьба, страница 62 – Алла Титова

Они часто сидели вместе — то в светёлке у Гаяны за рукоделием, где пахло сушёными травами и старым деревом, то в саду на завалинке, когда выдавался тёплый день. Гаяна расспрашивала Катарину о городе, о нарядах, о том, как живут купеческие дочки, и в её вопросах было столько искреннего интереса, что Катарина невольно улыбалась, забывая о своей тревоге.

Стоял ноябрь — хмурый, холодный, с низким серым небом, которое давило на землю, не обещая ни снега, ни солнца. По ночам уже примораживало, лужи покрывались хрупкой ледяной коркой, а по утрам изо рта шёл пар. В усадьбе готовились к зиме: закончили последние полевые работы, забили скотину, засолили грибы и капусту. Дни стали короткими, и уже к обеду в горницах зажигали лучины.

Они сидели на лавке у крыльца, укутавшись в тёплые платки — Гаяна в яркий, полосатый, подарок матери, Катарина в тёмно-синий, скромный, свой. Ноги их касались сухой травы, и ветер, пробегая по двору, шевелил подолы, заставлял зябко поводить плечами. Гаяна в который раз перебирала лоскутки для нового шитья, разложив их на коленях, и лицо её было сосредоточенным и счастливым.

— А этот, гляди, какой красивый, — говорила она, прикладывая к свету алый лоскут. — Мне матушка из Сумерья привезла, там купцы заморский товар продают. Настоящий шёлк, представляешь? Говорят, из самой столицы привозят.

Катарина кивала, смотрела на лоскут, но мысли её были далеко. Она видела перед собой не шёлк, а его лицо — Радослава, каким он был прошлой ночью. Чужие глаза, пустой взгляд, странная усмешка, от которой внутри всё холодело. Она теребила край платка, и пальцы её, тонкие, бледные, дрожали.

— Гаяна, — начала она осторожно, стараясь, чтобы голос звучал как можно более небрежно, — а ты… ты хорошо знаешь брата? Радослава?

Гаяна подняла на неё удивлённые глаза. В них мелькнуло любопытство, но не настороженность — пока.

— Ну, знаю. Он же брат. А что?

— Да так, — Катарина отвела взгляд, теребя край платка, — просто… он иногда бывает такой странный. Я подумала, может, ты знаешь… ну, может, он всегда таким был?

— Каким — таким? — Гаяна отложила лоскуты в сторону, подобралась, посмотрела внимательнее. В её серых глазах засветилось что-то похожее на беспокойство — не за себя, за Катарину.

Катарина молчала, подбирая слова. Не скажешь же прямо: «Он делает мне больно и смотрит так, будто меня не видит». Не скажешь же: «Я боюсь его, Гаяна, боюсь, что мне снова будет больно». Как объяснить такое той, кто ещё живёт в мире, где все братья — защитники, а мужья — опора? Как рассказать о синяках под рукавами, о страхе, который просыпается с закатом, о том, что каждую ночь она ждёт с замиранием сердца — придёт ли он, что сделает, будет ли сегодня груб или просто пройдёт мимо, не взглянув?

— Ну… — она запнулась, чувствуя, как краснеют щёки. — Иногда он будто не здесь. Смотрит куда-то, улыбается странно. А иногда… иногда он слишком грубый. Не знаю, может, это у всех мужчин так?

Она замолчала, боясь, что сказала лишнее. Гаяна пожала плечами. Лицо её было беззаботным, ясным, как этот осенний день, но в глазах мелькнула тень — может, воспоминание, может, догадка.

— А-а, ты про это, — усмехнулась она, но усмешка вышла чуть натянутой. — Так это ж от неопытности, наверное. У Радослава никогда возлюбленной не было. Ну, кроме тех, что… — она замялась, покраснела чуть-чуть, и на щеках её, ещё по-детски округлых, проступил румянец. — Ну, говорят, он баловался с приезжими девками. На сене, по сараям. За медяк. Но это ж многие неженатые грешат, правда? Парни они такие. А по-настоящему никого у него не было. Так что ты не волнуйся, обвыкнется. Притрётся.