Книга Калинова Усадьба, страница 47 – Алла Титова

Лекарка указала на лавку, крытую чистой рядниной. Параскея опустилась на неё, не чувствуя ног. Пальцы плохо слушались, когда она расстёгивала ворот рубахи, стягивала её через голову. Холодный воздух коснулся кожи, и она вздрогнула, но лекарка уже была рядом — спокойная, неторопливая.

— Ложись, — велела она. — Руки вдоль тела. Дыши ровно.

Параскея легла, глядя в потолок, где в сумраке угадывались тёмные балки и пучки трав. Лекарка опустилась рядом на низкую скамеечку, положила руки на её живот. Ладони были холодные, сухие, с длинными пальцами. Они двигались медленно, ощупывая, надавливая, и на каждое надавливание Параскея вздрагивала.

— Здесь больно? — спрашивала лекарка тихо.

— Нет.

— А здесь?

— Немного.

— Так. Дыши. Ещё раз.

Параскея лежала, стараясь не думать. Вообще ни о чём не думать. Смотреть в потолок и считать балки. Но мысли лезли сами, липкие, страшные. Там, внутри, оно уже есть. Растёт. Живое. Моё — и не моё. Его. Ублюдочное.

Лекарка выпрямилась, вытерла руки о передник.

— Месяц, — сказала она ровно. — Меньше даже. Четыре седмицы.

Светлана, стоявшая у двери, выдохнула — так громко, что Параскея услышала. Облегчение. Не поздно. Ещё можно.

— Помочь можно, — продолжала лекарка, глядя на Светлану. — Есть у меня травы. Но сразу не отпущу. Пусть у меня побудет до утра. Понаблюдаю, чтоб худо не стало. Идёт?

— Идёт, — кивнула Светлана. — Я с ней останусь?

— Нет. — Лекарка покачала головой, и в движении этом была мягкая, но непреклонная твёрдость. — Ты иди. Завтра придёшь. Здесь только одна лежанка, мне места мало. А ей, — кивнула на Параскею, — спокойней одной будет. Я пригляжу.

Светлана хотела возразить — Параскея видела, как мать шагнула вперёд, как открыла рот. Но Параскея вдруг открыла глаза и сказала тихо:

— Иди, матушка. Я тут… я справлюсь.

Она и сама не знала, откуда взялись эти слова. Может, оттого, что в глазах лекарки не было ни жалости, ни осуждения — только спокойная готовность помочь, такая же спокойная, как у матери, когда та бралась за тяжёлую работу. Может, оттого, что сил больше не было терпеть материнскую тревогу, её взгляд, полный боли и страха. Светлана поцеловала её в лоб — губы сухие, горячие — и вышла.

Дверь затворилась, и в избе стало тихо-тихо. Только травы шуршали под потолком, потрескивала лучина, да где-то за стеной, далеко, прокричал петух.

Лекарка подсела к Параскее, подала кружку с тёплым отваром. Пахло от него горько, терпко, чем-то земляным и чуть сладковатым.

— Пей. Ничего страшного не будет.

Параскея послушно взяла кружку, поднесла к губам. Отвар обжёг язык, прокатился по горлу горькой, тягучей волной. По телу разлилось тепло, и она вдруг почувствовала, как расслабляются мышцы, которые были сжаты в комок все эти дни.

— Кто тебя обидел-то? — спросила вдруг лекарка, и голос её был такой же ровный, будто спрашивала о погоде. — Не говори, если не хочешь. Я не для того спрашиваю, чтоб судить. Мне б знать надо, не болен ли он чем?

Параскея вздрогнула, сжала кружку так, что пальцы побелели. В груди поднялось что-то горячее, злое, и она ответила — тихо, глядя в стену, туда, где в щель между брёвнами пробивался серый утренний свет:

— Не могу, не скажу. Здоров он.

А потом что-то взыграло в ней, взбеленилось, вырвалось наружу, и она добавила, чувствуя, как голос срывается на крик: