Онлайн книга «Калинова Усадьба»
|
— Данияр, — шептала она одними губами. — Данияр... Она полюбила его. Поняла это только сейчас, когда его не стало рядом. Когда эта пустота внутри заполнилась вдруг такой болью, что дышать стало невозможно. Не просто понравился, не просто потянуло к нему — полюбила. Всем сердцем, всей душой, до самого донышка. А он уехал. И вернётся ли? Он обещал, он клялся, но мало ли что бывает в жизни? Мало ли какие девки встретятся ему в Сумерье? Зачем ему она, нищая сезонница, когда вокруг полно невест с приданым? И почему он должен помнить о ней, если рядом будут другие, с чистыми руками и белыми лицами? Она кусала губы, чтобы не завыть в голос, и думала о том, что дура, круглая дура. Надо было не ходить на те встречи, не сидеть с ним под рябиной, не давать ему руки, не позволять целовать. Надо было слушать мать, которая всегда говорила: «Не заглядывайся на господ, дочка, добра не будет». А она заглянулась. И теперь сердце разрывается от боли. Она не знала, сколько просидела так. Может, час, может, всего несколько мгновений. Солнце поднялось ещё выше, припекало плечи, и на её рубахе проступили тёмные пятна пота. Где-то внизу, в овраге, журчал ручей, и этот звук, мирный, постоянный, вдруг отрезвил её. Надо возвращаться. Бабы хватятся, мать начнёт искать, пойдут разговоры, пересуды. Она вытерла лицо подолом, поправила платок, глубоко вздохнула. И пошла обратно, в сад, к корзине, к привычной, тяжёлой работе. * * * * * До самого вечера она работала как заведённая. Срывала яблоки, складывала, носила корзины к телегам, перебирала паданцы. Руки делали привычное дело, спина ныла, пальцы саднили, но она не останавливалась. И всё время, каждую минуту, краем глаза искала его среди деревьев. Глупо, конечно — он уехал, его нет, но она всё равно смотрела, и каждый раз, когда мелькала чья-то тень, сердце замирало в надежде. А потом обрывалось и падало в пустоту. К вечеру, когда солнце покатилось к закату и тени от яблонь вытянулись, ложась на траву длинными полосами, она поняла, что больше не может. Бросила корзину, сказала бабам, что отойдёт на минуту, и побежала. К реке. К тому месту, где они сидели на обрыве и смотрели на воду. Где он убирал прядь с её лица, и она замирала от его прикосновения. Где она сказала: «Не надо про смерть. Смерть не кличут». Она упала на траву, туда, где ещё вчера они сидели вдвоём, и её накрыло. Волна пришла откуда-то изнутри, поднялась от живота к груди, сжала горло, ударила в глаза. Она зажала рот ладонью, чтобы не закричать, но слёзы уже хлынули — крупные, солёные, душащие. Она плакала навзрыд, уткнувшись лицом в траву, которая ещё хранила, казалось, его запах. Река внизу текла неторопливо, отсвечивая на закате медью и золотом. На том берегу паслись козы, и мальчишка-пастух, сидя в тени ракиты, выводил на дудке что-то протяжное, печальное. Птицы затихали, готовясь к ночи, и только кузнечики всё стрекотали, не умолкая. А она плакала, пока слёзы не кончились, пока внутри не стало пусто и звонко. Когда она вернулась в барак, глаза опухли так, что мать сразу всё поняла. — Параскея, — Светлана подсела к ней, обняла за плечи. — Что случилось, доченька? Кто тебя обидел? — Никто, матушка, — прошептала Параскея, утыкаясь лицом ей в плечо. — Я сама... я дура. |