Книга Калинова Усадьба, страница 20 – Алла Титова

— Ты же господский сын, — прошептала она. — А я... я никто. Сезонница. Как ты с таким к отцу придёшь?

— Приду, — сказал он твёрдо. — И отец примет. Должен принять. А если нет — уйдём. Всё равно уйдём. Только бы ты согласилась.

Она смотрела на него долго-долго. Потом вдруг отпустила его руку, шагнула вперёд и прижалась щекой к его груди. Просто прижалась и замерла. Он чувствовал, как её дыхание — частое, сбивчивое — согревает рубаху, как пальцы вцепились в ткань, будто она боялась, что он исчезнет, растворится в тумане.

Данияр обнял её — осторожно, боясь сломать. Она была такая маленькая, такая хрупкая в его руках, что казалось — стоит сжать чуть крепче, и рассыплется. Он прижал её к себе, чувствуя, как бьётся её сердце — часто-часто.

— Я буду ждать, — повторила она в его плащ. —Только ты... ты возвращайся. Живой.

— Вернусь, — пообещал он. — Клянусь.

Слово вырвалось само, тяжёлое, как удар меча. Клятва. Для воина это было не пустое. Он давал клятвы командирам, князю, побратимам — и всегда держал. Но эта была страшнее всех. Он сам не знал, почему сказал это именно сейчас — может, потому, что чувствовал: иначе нельзя. Иначе она не поверит, не дождётся, истончится, как этот туман, и исчезнет.

Она отстранилась, заглянула ему в лицо. Слёзы наконец покатились по щекам — крупные, прозрачные, падали на платок, на грудь, на траву, оставляя тёмные пятна на выцветшей ткани.

— Клянёшься? — спросила она, и в голосе её было недоверие пополам с надеждой. — Честью воинской?

— Клянусь, — повторил он. — Жизнью своей клянусь, честью воинской. Вернусь и заберу тебя. Будь ты нищенка, будь ты княжна — мне всё едино. Ты моя. Поняла?

Она кивнула, вытирая слёзы ладонями. Улыбнулась сквозь них — криво, жалобно, но светло. И от этой улыбки у него внутри что-то оборвалось и замерло.

— Поняла, — прошептала она.

Они стояли, глядя друг на друга, и туман вокруг начинал редеть. Восток разгорался, окрашивая небо в розовое и золотое, и сквозь белую мглу уже проступали верхушки яблонь, крыши амбаров, тропинка, уходящая в сад. Скоро взойдёт солнце, разгонит эту пелену, и тогда станет видно всё — и усадьбу, и дорогу, по которой ему уезжать. А пока — только они вдвоём. Последние минуты, которые он хотел растянуть в вечность.

Данияр медленно, очень медленно поднёс руку к её лицу. Провёл пальцами по мокрой щеке, по веснушкам на носу, по губам — осторожно, едва касаясь. Она замерла, не дыша. Ресницы её дрожали, и на них ещё блестели слёзы.

Он наклонился и поцеловал её.

Поцелуй был лёгкий, почти невесомый — только губами коснулся губ. Но в этот миг всё вокруг исчезло окончательно. И туман, и сад, и усадьба — всё, весь мир сузился до одного прикосновения. Осталась только она — тёплая, живая, пахнущая травами и утренней росой, и это прикосновение, от которого по телу прошла дрожь, сладкая и острая, как первый удар в бою.

Она вздрогнула, выдохнула ему в губы. Потом прикрыла глаза и замерла, принимая этот поцелуй как обещание, как печать на той клятве, что он только что дал. Её пальцы, всё ещё сжимавшие его рубаху, разжались, потом сжались снова, и он чувствовал, как они дрожат.

Это длилось мгновение. Или вечность — он не знал.

Когда он оторвался от неё, у него самого дрожали руки. Она стояла, не открывая глаз, и только губы её — яркие — дрожали мелкой дрожью. Он смотрел на неё и боялся дышать, боялся, что она растает, как этот туман, когда взойдёт солнце.